Сорок лет назад

К вечеру Кралик понял, что Матей не придёт.

Он ждал с полудня. Сначала делал вид, что работает: сортировал реактивы, перетирал сурьму, вписывал в журнал цифры, которые никому не были нужны. Потом сел и просто слушал дверь. Подмастерье ушёл утром, сказав, что у него дело в городе, и в его глазах было то лёгкое, виноватое возбуждение, какое бывает у человека, затеявшего что-то запретное. Кралик не стал расспрашивать. Он давно знал, как бесполезны расспросы.

Теперь на Златую уличку спускались сумерки. В окнах напротив зажигали свечи. Где-то внизу пробили колокола Святого Вита, и звук растёкся над крышами, как масло по воде.

Кралик открыл тетрадь на странице, которая начиналась словами «1559». Он не перечитывал её много лет, потому что в ней не было нужды: эту страницу он помнил наизусть, во всяком случае, ту часть, что ещё оставалась.

Ему было двадцать один год, и он любил женщину по имени Мариана.

Он помнил это точно, как помнят дату рождения. Она была дочерью стеклодува из соседнего квартала, и у неё было что-то с руками: любую вещь, взятую в ладони, она словно слушала. Однажды он принёс ей треснувшую колбу, и она провела по стеклу пальцем и сказала: «Она не сломалась, она просто устала». Кралик рассмеялся, а потом всю ночь не мог заснуть. Он тогда ещё не знал, что именно так звучит настоящее чудо: не гром и не молния, а тихая, бытовая фраза.

В ту зиму она заболела. Лихорадка, как называли тогда всё, чему не знали названия. Три дня она горела, три ночи шептала в бреду, а на четвёртый лекарь развёл руками и ушёл. Кралик остался один у кровати, с чашкой остывшей воды в руках, и в ту минуту, когда он уже решил, что готов отдать всё на свете, чтобы она вдохнула ещё раз, в дверь постучали.

Вежливый человек в чёрном бархате. Лет тридцати пяти, с гладким лицом и спокойными глазами. Он назвал себя придворным и сказал, что слышал о горе.

«Я могу помочь, — сказал он. — Это не стоит ничего, во всяком случае, ничего, что вы бы заметили».

Кралик не читал мелкий шрифт. Он не помнил ни одной строки договора, кроме последней, написанной крупно: «Год за год». Он подписал, потому что Мариана задыхалась за стеной. Он подписал, потому что был молод и верил, что любое чудо стоит любого года.

Она выздоровела к утру. Проснулась голодная, румяная, весёлая, села на постели и спросила, почему он плачет. Он плакал от облегчения и ещё от того, чего тогда не мог назвать: от первого, едва заметного холода, который скользнул по затылку, пока он смотрел ей в лицо.

Первое, что он потерял, был запах её волос. Всего лишь запах, как показалось ему тогда. Мёд и дым, лёгкая нотка лаванды. Он не придал этому значения. Магия, которую ему открыли, была прекрасна: он слышал камни, оживлял угли, лечил руками, и в первые месяцы просил у договора всё больше, ещё год, ещё два, потому что каждый открывал новое.

Потом Мариана стала замечать, что он не узнаёт её при встрече на улице. Не всегда, не сразу, но достаточно, чтобы это заметили оба. Однажды он прошёл мимо неё на рынке, поглощённый чем-то в уме, и она окликнула его по имени, а он обернулся и посмотрел на неё вежливо и вопросительно, как смотрят на незнакомку.

Она ничего не сказала. Только опустила руку, которой хотела его коснуться.

Он стёр её лицо по частям. Сначала линию губ, потом цвет глаз, потом родинку у виска. К двадцать четвёртому году он мог перечислить факты, где она жила, как её звали, что ей нравилось, но когда пытался увидеть её, перед глазами возникало гладкое тёплое пятно, как отпечаток на воске.

Они не ссорились. Это было бы легче. Она просто перестала приходить, а он, к своему вечному стыду, заметил это только через несколько месяцев. Потом услышал, что она вышла замуж за торговца из Брно и уехала. Ему пришло в голову, что нужно что-то почувствовать, и он стал искать это чувство, как ищут потерянную монету по карманам, и не нашёл.

Теперь у него оставалось одно: имя, написанное в тетради крупными буквами. «Мариана. Любил её. Это правда».

Кралик отложил тетрадь и подошёл к окну. За стеклом догорали последние лучи. Он провёл ладонью по лицу, и кожа под пальцами показалась чужой, сухой, как пергамент.

Тридцать девять лет и семь месяцев.

Он знал, что нужно сделать. Он знал это почти с самого начала, потому что единственное, что он сделал правильно сорок лет назад, было не подписью, а тем, что тайком, глубокой ночью, через неделю после сделки, украл у Лангера его собственный экземпляр договора и переписал оттуда один пункт. Последний, написанный не крупно и не мелко, а так, как пишут на полях: лёгким, почти небрежным почерком, как будто хотели, чтобы читатель пропустил.

«Договор расторгается, ежели один из подписавших отдаст свои годы за другого. Добровольно. В ясной памяти. И в этом случае договор объявляется выплаченным».

Он переписывал эту строку так долго и так много раз, что слова давно сделались для него звуком, не смыслом. Но смысл был. Отдать свои годы за другого. Добровольно. В ясной памяти.

В этом и заключалась ловушка. Кралик к тридцатому году уже не мог похвастаться ясной памятью, а к сорока едва помнил, каким он был. Каждый новый год магии уносил кусок, и каждый новый кусок делал выкуп всё менее возможным. Он понял это слишком поздно и ждал, пока в мире появится кто-то, чья память ещё цела, кто захочет отдать свои годы за него.

Но кто станет делать такое для старика, ради которого не стоит жить?

Оставалось одно: найти того, чья память цела. Тот, кто ясно помнит себя, мог бы отдать свои годы за Кралика, и договор рассыпался бы. Мальчик, у которого память пока цела, подходил на эту роль лучше всех на свете, и Кралик с отвращением ловил себя на том, что именно за этим и взял его в ученики. Он гнал от себя эту мысль каждый день, и каждый день она возвращалась, тихая и терпеливая, как камень в стене.

Сегодня, думая о серьёзном упрямом лице подмастерья и о его седой пряди, появившейся за одну неделю, Кралик понял, что не сможет. Он скорее закончит счёт один.

Но была и другая нить, о которой он не позволял себе думать слишком долго: камни помнят всё. Даже то, что забыл он сам. Ему стоило только спросить, и стена мастерской, на которую когда-то опиралась Мариана, могла бы вернуть ему хотя бы тень её лица. Он не спрашивал. Он боялся услышать, как звучит то, что он потерял.

Лестница скрипнула.

Кралик обернулся. Внизу хлопнула дверь, и на всю мастерскую раздались шаги: быстрые, неровные, совсем не те, что он слышал последние недели.

Он закрыл тетрадь, не потушив свечи, и пошёл вниз.