Мастер

Каждое утро Ярослав Кралик начинал с одного и того же: открывал тетрадь и читал себя.

Тетрадь была толстой, в потёртом кожаном переплёте, исписанной мелким, чётким почерком человека, не доверяющего собственной голове. Первая страница гласила: «Меня зовут Ярослав Кралик. Мне шестьдесят один год. Я алхимик, живу на Златой уличке, в доме под номером шестнадцать. Это правда, даже если сегодня она кажется мне чужой». Ниже шла вторая строка, добавленная когда-то позже, другими чернилами: «Читай до конца. Не пропускай».

Он читал. Страницу за страницей, отмечая про себя, что знает, а что нет. Список имён он помнил почти целиком. Дом на углу, где жила женщина, чьё лицо он давно не мог вспомнить, но чьё имя, Мариана, помнил. Запах мёда в её волосах он потерял пятнадцать лет назад, и в тетради об этом стояла короткая запись: «Запах — утрачен. Не искать».

Кралик не жаловался. Он вёл учёт. Всё, что приходит, всё, что уходит. Жизнь, как он давно понял, это бухгалтерская книга, и самое страшное в ней не убыток, а утрата самого счёта.

Он закрыл тетрадь и посмотрел в окно. Рассвет только-только окрасил крыши Златой улички в цвет остывающего металла. Внизу, в мастерской, уже слышалось шарканье пестика о ступку. Матей пришёл раньше обычного.

Мальчик. Кралик называл его так про себя, хотя Матею было двадцать, и в таком возрасте сам Кралик уже стоял перед тем же пергаментом, не читая мелкий шрифт. Он узнал это выражение лица с первой же недели: жадное, голодное любопытство, которое не боится цены, потому что не знает, из чего цена состоит. Он видел его в зеркале сорок лет назад. И сейчас, глядя вниз сквозь щель в полу, он снова видел его на лице подмастерья.

Именно поэтому Кралик сказал «нет». Именно поэтому потом сказал «да».

Он подсчитывал. Матей подписал на два года плюс один: три года отданной жизни, три года магии. Для человека двадцати лет в запасе остаётся пятьдесят, шестьдесят лет. Но договор не считает так. Договор забирает не те годы, что в конце жизни, а те, что выбирает сам, и выбирает самые тяжёлые, самые полные: те, в которых что-то случилось. Три таких года, и Матей потеряет всё, что составляет его самого: сестру, друга, имя.

Кралик знал это точно. Он прошёл этой дорогой.

Внизу хлопнула дверь. Гулкие шаги. Не Матея.

Кралик спустился по лестнице и увидел в мастерской чужака. Тот стоял у стола, аккуратно сложив руки на пряжке пояса, и разглядывал склянки с вежливым, ничего не выражающим лицом хорошо вышколенного слуги. На нём была чёрная ливрея с серебряной нитью на воротнике. Знак императорского двора. Матей, со ступкой в руках, смотрел на гостя с настороженным недоумением.

— Мастер Кралик, — сказал гость, кланяясь ровно на столько, сколько требовалось приличием. — Ульрих Пфеффер, секретарь господина Герхарда Лангера, хранителя чудес его императорского величества. Господин Лангер просил передать вам своё глубокое почтение.

— Благодарю, — сухо сказал Кралик. — Не стоило беспокоиться.

— Беспокойство не стоило ничего, мастер. Господин Лангер напоминает, что в Михайлов день этого года исполнится сорок лет со дня заключения известной вам договорённости. Он убеждён, что вы, разумеется, помните об этом.

— Разумеется.

— Он также просил передать, что с радостью примет вас во дворце, дабы обсудить условия, на которых договор может быть… — секретарь сделал изящную паузу, — продлён. На взаимовыгодных началах. Господин Лангер искренне ценит ваш вклад.

Матей поставил ступку на стол. Звук получился громче, чем он хотел.

— О каком договоре речь? — спросил он.

Секретарь повернулся к нему с лёгкой улыбкой.

— А вы, должно быть, подмастерье. Господин Вондра, не так ли? Господин Лангер наслышан. Весь двор говорит, что на Златой уличке появился молодой талант. Он хотел бы познакомиться лично, когда вам будет удобно.

— Мы подумаем, — сказал Кралик.

— Разумеется, — повторил секретарь, и в его голосе не было ни насмешки, ни угрозы, одна безупречная учтивость, которая страшнее любой угрозы. — Господин Лангер человек терпеливый. Он ждёт сорок лет и подождёт ещё несколько месяцев.

Он поклонился снова и вышел. Дверь закрылась почти бесшумно.

Некоторое время они стояли молча. Потом Матей сказал:

— Что это было?

— Визит вежливости.

— Мастер.

Кралик подошёл к столу, взял склянку с серой пылью и принялся изучать её на свет, хотя прекрасно знал, что в ней.

— Ты хочешь знать, кто такой Лангер, — сказал он. — Он человек, который собирает чудеса. Император покупает их по всей Европе, а Лангер решает, что считать чудом и кто достоин его продавать. Он умён, вежлив и очень богат. Больше тебе знать не нужно.

— А договор?

— Это мои дела.

— Вы сказали «продлён». Что продлять, если у вас есть что-то с этим человеком, а вы мне ничего не говорили?

Кралик поставил склянку.

— Матей. Ты ждёшь, что я отвечу на всё, что ты спросишь. Но ты ещё не спросил самого главного.

— Чего?

— Что ты потерял на этой неделе.

Матей замолчал. Он смотрел на Кралика, и мастер видел, как в его глазах проходит сквозь злость тонкая, острая тревога.

— Ничего, — сказал мальчик.

Кралик кивнул. Он не стал давить. Он вспомнил, как сам говорил «ничего» тому, кто сидел напротив него сорок лет назад, и знал, что это слово ничего не значит.

Поздно вечером, когда Матей ушёл домой, Кралик вернулся наверх и снова открыл тетрадь. Он взял перо, обмакнул в чернила и написал: «Сегодня приходил Пфеффер. Лангер знает о мальчике. Срок — Михайлов день. Осталось семь месяцев».

Он помедлил и добавил одну строку, на которую не решался несколько недель.

«Если выкуп возможен, то только через него. Я не хочу этого. Но другого пути не вижу».

Перо замерло. Кралик смотрел на эту строчку, и впервые за много лет ему стало по-настоящему страшно, не за себя, а за то, что он, который столько лет терял, теперь станет тем, кто отнимает.

Он перечитал. И вдруг понял, что не может вспомнить, почему написал последние слова так решительно, как будто знал о чём-то, чего не помнил. Он пролистал назад, к страницам, где аккуратным почерком были записаны планы и догадки прошлых лет. Нашёл одну, помеченную красным. «Лазейка. Условие: годы отдаёт добровольно и в ясной памяти тот, кто выкупает. Моя память уже не ясна. Нужен второй».

Он провёл пальцем по строкам. Лазейка. Он нашёл её сам, много лет назад, когда голова была ещё ясной, и записал, чтобы не потерять. Теперь она была единственной ниточкой.

Кралик закрыл тетрадь. За окном догорал закат, и камни Златой улички тихо, как всегда, перешёптывались о чём-то древнем. Он слышал их без труда: они разговаривали о Матее.