Карнак

Холм, на котором стоял тридцатый камень, оказался невысоким, пологим, поросшим жёсткой зимней травой. Они поднялись на него до рассвета, втроём: Дара шла первой, Шон за ней, Эрван замыкал. У подножия их встретил Рис. Он пришёл ночью, пешком, как последний из хранителей, и просто стоял на тропе, опираясь на свой посох, с заиндевевшей бородой.

— Не мог остаться, — сказал он и пожал руки обоим. — Опоздаю, и всё напрасно.

Наверху было холодно и очень тихо. Небо на востоке только начинало светлеть, тонкой бледно-зелёной полосой над далёкой линией моря. На вершине, в центре плоской площадки, лежал камень. Не стоял, как другие, а именно лежал: широкая тёмная плита, чуть вдавленная в землю, с трещиной посередине, как у разбитого блюда. Дара подошла к нему и вдруг почувствовала, что не может сделать ни шагу.

На краю плиты, спиной к восходу, стояла Мэйрин.

Она сняла капюшон. Первый раз Дара видела её лицо открыто, при свете, и ей стало почти страшно. Оно было красивым и страшным одновременно: тонкие скулы, прозрачная кожа, пронизанная паутиной трещин от висков до подбородка. Корона на лбу светилась изнутри бледным серебряным светом, и казалось, что именно этот свет держит лицо вместе, как скрепа держит разбитую вазу.

— Ты пришла, — сказала Мэйрин.

— Пришла.

— Ты прошла все камни. Живая, с руками, с головой. Таких не бывало четыреста лет. — Она говорила негромко, почти ласково. — Мне не хочется делать тебе больно. Но мне нужно, чтобы ты положила ладонь на камень.

— Зачем?

— Чтобы цепочка замкнулась. — Мэйрин не отводила взгляда. — Тогда корона перейдёт на тебя. Не сразу, она не любит спешки. Сначала ты почувствуешь лёгкое тепло. Потом услышишь всё, что слышат камни. Потом поймёшь, что можешь распоряжаться. Ты будешь хранительницей, Дара. Тебе не придётся ничего забывать. Все, кого ты потеряла, останутся с тобой. Эйдан, Шон, мать, отец. Ты будешь помнить всё. Всех.

— Корона разъест меня, как вас.

— Не так быстро.

— Но разъест.

Мэйрин молчала.

— Скажите правду, — сказала Дара. — Не договаривайте. Скажите всё.

Что-то дрогнуло в лице королевы. Она закрыла глаза и тихо выдохнула, как человек, который слишком долго нёс груз и наконец поставил его на землю.

— Разъест, — сказала она. — Лет через сто. Может, через двести. Но пока ты будешь жить, ты не будешь одна. Корона даёт то, чего не даёт ни один человек: бессмертие памяти. Тот, кто её носит, никого не теряет.

— И сам теряется.

— Да.

Дара подошла к камню. Положила ладонь на трещину, не туда, куда указывала Мэйрин, а рядом, так, чтобы пальцы лежали на холодной тёмной поверхности. Она вспомнила последнюю запись в блокноте: «Если дойдёшь, не смотри на корону. Смотри на того, кто её носил».

Она не смотрела на корону. Она смотрела в камень.

Первые лучи ударили в вершину холма как раз в этот момент. Свет скользнул по плите, нашёл трещину, прошёл сквозь неё, и в глубине камня что-то вспыхнуло. Дара наклонилась. Под тёмной поверхностью, на глубине локтя, проступило лицо. Женское, спокойное, пожилое, с белыми волосами, заплетёнными в одну косу, и закрытыми глазами. Она спала. И лежала так, как лежат те, кто очень устал и позволил себе наконец отдохнуть.

— Анвен, — сказала Дара.

Лицо не шевельнулось. Но камень под ладонью чуть потеплел, и в голове у Дары раздался голос. Не множественный, не низкий, а тихий и очень старый, женский, чуть хрипловатый, как после долгого сна:

— Дитя. Ты долго шла.

— Я… — у Дары перехватило горло. — Да.

— Ты принесла то, что нужно?

— Не знаю. — Она оглянулась на Мэйрин. — Я не знаю, что нужно.

— Корону, дитя. Корону нужно вернуть тому, кто её носил.

Мэйрин вскинула голову.

— Не слушай, — быстро сказала она. — Это не она. Это эхо.

— Это она, — сказала Дара. — Вы это знаете.

— Если я её сниму, я умру. — Голос Мэйрин дрогнул. — Ты понимаешь? Я четыреста лет с ней. Она часть меня. Я не помню, какое у меня было лицо. Не помню собственного имени. Я знаю только, что меня звали не Мэйрин. Я забыла, как… — Она замолчала и прижала пальцы к виску. — Мне нужно, чтобы хоть кто-то помнил, кем я была.

Дара посмотрела на неё долго, внимательно. Не на корону. На женщину под ней. Она видела дрожащие губы, расширенные, почти детские глаза, и поняла, что ни разу до этой секунды не видела её по-настоящему. Мэйрин была не злой. Она была очень старой и очень одинокой. Она украла не из жадности, а из страха: из ужаса перед забвением, которое делает человека пустым.

И ничем, ничем она не отличалась от самой Дары четыре месяца назад.

— Я помню вас, — сказала Дара. — Я запомню. Вас, как вы стояли на воде. Как просили прощения.

— Это не то, — прошептала Мэйрин.

— Я знаю.

Она повернулась к камню и сказала громко, чтобы слышали все, даже Шон, Эрван и Рис на краю площадки:

— Анвен. Я хочу вернуть корону. Скажи, как.

— Положи на камень цену, — сказал голос. — Не то, что ближе к руке. То, что дороже.

Дара закрыла глаза. Внутри у неё было очень тихо. Она знала, что у неё осталось. Не много, несколько вещей, которые камни пока не взяли: имя Эйдана, его руки, семь слов на хребте, верёвка. И тот день: целиком, всю правду о нём. Она могла отдать любую из них. Она могла отдать всё, что у неё осталось, и Мэйрин получила бы своё: новый, чужой, живой объём памяти.

Но Дара подумала про блокнот. Про страницу «Что я помню», вырванную и оставленную на двадцать девятом камне. Про слова «Я его не бросила». Про то, как легко стереть вину, если стереть сам день.

— Я отдаю последний час, — сказала она. — Тот, на гребне. Когда он расстегнул карабин и упал. Всё, что я о нём помню: крик, щелчок, небо. Всё, что я видела. Всё, что слышала.

Ветер стих.

— И ещё, — добавила Дара, и голос у неё дрогнул. — Я отказываюсь слышать его в камнях. Голос Эйдана. Пусть он останется там, где лежит. Пусть больше не говорит со мной. Я не хочу, чтобы он повторял мои слова и звучал, как живой. Хватит.

— Дара, — шагнул к ней Шон. — Нет.

— Да, — сказала она, не оборачиваясь. — Так нужно.

Камень под её ладонью зазвенел, как стекло. Она услышала, как внутри, в глубине, раскрывается что-то огромное и древнее. Спящее лицо Анвен медленно подняло веки. Глаза у неё были серые, ясные, с золотыми искрами. Она посмотрела на Дару и улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Принято.

Холод пронзил Дару с головы до ног, и мир на мгновение стал совершенно белым. Она увидела карниз, август, лицо Орлы, залитое слезами, услышала крик «Отпусти!» и щелчок. Потом всё это стало быстро-быстро уходить, как вода в дренаж, и когда белизна рассеялась, Дара стояла на коленях на холодной траве и не могла вспомнить, как выглядел тот день. Помнила, что он был. Помнила, что в нём была верёвка, что она не удержала. Но то, что именно она видела, чувствовала, слышала, всё стёрлось, как нарисованное мелом.

Осталось только знание. Простое и ясное, без всяких подробностей: «Я не бросила его. Он ушёл сам. Он спас нас».

Она не слышала, как кричит Мэйрин.

Корона на лбу королевы вспыхнула белым огнём и поползла вниз. Серебряные ветки таяли, как лёд под солнцем, и стекали по лицу, по плечам, по рукам, и Мэйрин пыталась удержать их, хватала ладонями, но металл утекал сквозь пальцы. Камень принимал его, всасывал в трещину, и с каждой каплей лицо Анвен в глубине становилось яснее.

— Нет! — кричала Мэйрин. — Нет, нет, не надо, я не хочу забывать!

— Ты уже забыла, — тихо сказала Анвен, и голос её звучал теперь не из камня, а откуда-то из воздуха, ясный и сильный. — Давно, дитя. Пора проснуться.

Последняя капля серебра упала в трещину. Камень вздохнул. Свет, ударивший из него, был настолько ярким, что все прикрыли глаза.

Когда Дара подняла голову, Мэйрин стояла на коленях посреди площадки, без короны, без плаща, в простом сером платье. Волосы у неё были уже не серебряные, а русые, с проседью, лицо обыкновенное, человеческое, немолодое, с мелкими морщинками у глаз. Она смотрела на свои руки, словно видела их впервые.

— Я помню, — сказала она тихо. — Меня звали Брида. У меня была сестра. Мы жили в долине, и я пекла хлеб… — Она подняла глаза, и они были очень светлые, мокрые. — Я пекла хлеб.

— Брида, — повторила Анвен. Она стояла теперь над камнем: не плотная, а прозрачная, как дрожание воздуха над огнём, высокая, седая, в простом тёмном платье. — Ты носила чужое. Ты должна нести последствия. Круги для тебя закрыты. Ты больше не услышишь камней, не коснёшься цепочки, не будешь ходить меж них. Ты будешь жить, как все, и умрёшь, как все. Это не казнь. Это справедливость.

— Я понимаю, — сказала Брида.

— А теперь иди.

Брида поднялась. Она не оглянулась на Дару. Она шагнула с площадки на тропу, спустилась на несколько шагов, остановилась, как человек, которому не хватает воздуха, и пошла дальше. Её серое платье растворилось в рассветной дымке, а вместе с ней ушла и последняя тень от серебряных веток.

Анвен повернулась к Даре. Взгляд у неё был тёплый, удивительно похожий на взгляд старухи, которая встретила на пороге внучку.

— Дитя, — сказала она. — Ты заплатила дорого. Но не напрасно. Круги закрыты. Земля будет помнить сама, как должна.

— А мне? — спросила Дара. Она чувствовала себя пустой и лёгкой, как после тяжёлой болезни. — Что мне теперь делать?

— Жить, — ответила Анвен просто. — Это единственное, что нужно.

Она исчезла так же, как появилась, и камень на холме снова стал просто камнем: тёмным, спокойным, с тонкой трещиной посередине, из которой пробивалась первая зелёная травинка.

Шон подбежал и подхватил её под руки. Эрван и Рис стояли сзади, с обнажёнными головами. Солнце поднялось над горизонтом, красное, огромное, и первым лучом легло на плиту так, словно ставило точку.

— Ты как? — спросил Шон. Голос у него срывался.

— Хорошо, — сказала Дара и сама удивилась, что это правда. — Только я… — Она запнулась. — Я не помню, что видела тогда. Помню, что была верёвка. Но не помню, как это было.

— Это ничего.

— Я знаю, что он спас нас. Просто знаю.

— Это главное, — сказал Шон. Он обнял её, крепко, по-настоящему, и она уткнулась лицом ему в плечо и вдруг поняла, что больше не пытается прислушаться к тишине. Её не нужно было слушать. Она просто была.

Камни молчали. Эйдан молчал вместе с ними. И впервые за четыре месяца это молчание не болело.