Зимнее солнцестояние

Домой они вернулись двадцать четвёртого декабря, под вечер, на последнем автобусе из Росслэра, где паром высадил их в густом морском тумане. Ехали молча, прижавшись друг к другу на заднем сиденье, как дети после школьной экскурсии. За окном тянулась мокрая ирландская равнина, чёрные поля, огни ферм, силуэты овец в свете фар. Дара смотрела на всё это и думала, что впервые за долгое время видит дорогу, а не точку, к которой нужно прийти.

Автобус довёз их до Голуэя. Шон остановился на углу её улицы, нерешительно, будто не знал, прилично ли идти дальше.

— Зайдёшь? — спросила Дара.

— Если хочешь.

— Хочу.

В доме было холодно и пахло сыростью. На кухонном столе лежало письмо из полиции, нераспечатанное, с августовским штампом. Дара взяла его, повертела в руках и вскрыла. Внутри была повестка: дознание по делу о гибели Эйдана Бреннана, назначено на первое декабря. Она опоздала на три недели.

— Ничего, — сказал Шон, прочитав через плечо. — Я звонил следователю из Роскоффа. Дознание перенесли. Тебя ждут в начале января.

— Ты звонил?

— Из дома Эрвана, пока ты спала. — Он пожал плечами. — Должен же кто-то заниматься бумагами.

Она засмеялась. Тихо, непривычно, будто смех тоже был вещью, которую она давно не доставала из шкафа.

Дознание состоялось в начале января, в маленьком зале старого здания суда. Дара пришла в чистой куртке, с прибранными волосами, в руках не держала ничего. Она отвечала на вопросы спокойно и подробно. Помнила, что была верёвка, что Эйдан упал, что она держала, пока могла. Подробностей не помнила, и так и сказала: «Я знаю, что он расстегнул карабин. Остального не помню». Коронер, пожилой человек с усталым лицом, кивнул и записал.

Когда свидетели закончили, Орла Фахи встала со скамьи и подошла к Даре. Они не виделись с августа. Орла похудела, сильно поседела, но глаза у неё были ясные.

— Он спас нас, — сказала она. — Я тебе так и не сказала. Не знала, как.

— Я знаю.

— Мы с Бренданом каждый год будем приходить к нему. На гребень. Ты не хочешь пойти с нами? Весной?

Дара посмотрела на неё и вдруг поняла, что может ответить.

— Хочу, — сказала она. — Весной.

Заключение коронера было коротким: несчастный случай. Ни слова о вине, ни слова о небрежности. Шон, сидевший в первом ряду, при этих словах выдохнул и потёр глаза, и Дара поняла, что он не дышал всё это время.

После суда они вышли на улицу. Был яркий морозный день, из тех, когда над Голуэем вдруг делается видно далеко, до самых Двенадцати Пиков. Они пошли пешком к дому, не торопясь.

— Что дальше? — спросил Шон.

— Не знаю. Сначала чай. Потом, наверное, работа. — Дара подумала. — Контора сто раз звонила. Скажу, что вернулась.

— Ты возвращаешься в горы?

— Я вообще-то никуда и не уходила, — улыбнулась она. — Просто три месяца шла в другом направлении.

— Четыре, — поправил Шон.

— Четыре.

Они подошли к дому. Шон остановился у калитки, достал из кармана ключ.

— Это от дома Эйдана, — сказал он. — Я отдаю его тебе. Он завещал дом мне, но жить я там не смогу. А ты любила его. Там много книг, карт. Приходи, смотри. Может, найдёшь что-нибудь.

Дара взяла ключ. Он был тёплый от его ладони.

— Спасибо.

— И ещё. — Он замялся. — Если когда-нибудь захочешь снова куда-нибудь пойти, на гору, на камень, на край света, позови. Я теперь слишком привык ходить следом.

— Не следом, — сказала она. — Рядом.

Он улыбнулся. Это была улыбка Эйдана, но своя, не заёмная, немного усталая, немного настороженная, и именно поэтому настоящая.

Вечером, в тот же день, она поднялась на Лисий холм. Одна, без рюкзака, в лёгкой куртке. Тропа к вершине показалась ей короче, чем раньше. Колено не ныло. Дыхание держалось ровно. Она остановилась у поваленной ограды, где раньше всегда разворачивалась, и пошла дальше, не задумываясь.

Одинокий камень стоял на макушке, как всегда: серый, чуть наклонённый, неподвижный. Дара подошла к нему, положила ладонь. Он был холодный и влажный. Она ждала. Не голоса, не эха. Просто так, по привычке.

Камень молчал.

Она улыбнулась. Хорошо, что молчал. Она бы не вынесла голоса.

Потом села на траву у его подножия, достала из кармана жёлтый блокнот и стала листать. Схемы, цепочка точек, надписи: «Круг, 4 км от дороги», «Менгир на частном поле». Страница «Что я помню» уже давно была вырвана, а на её месте остался только неровный бумажный край. Записи Эйдана в конце блокнота, восемь листов, исписанных его почерком. Она прочитала их все, медленно, до последней строки: «Проверь, что осталось». И свой ответ под ней: «Осталось всё главное».

Последняя страница после этого ответа была чистой. Дара полистала дальше. Ещё две пустые страницы. Закрыла блокнот и посмотрела на залив. На другом берегу, за серой водой, тёмной и спокойной, стояли горы. Те самые. Мвилриа в вечернем свете лежала длинным пологим хребтом, розоватым от закатного солнца.

Она посмотрела на неё. Долго, прямо, не отводя глаз. Не было ни дрожи, ни тошноты, только тихая, ясная печаль, похожая на лёгкий дождь.

— Ну, — сказала она вслух, — до весны.

Она хотела вставать, когда блокнот в её руке вдруг потеплел.

Не нагрелся, а потеплел слегка, как ладонь живого человека. Дара опустила взгляд. Из обложки сквозь жёлтый пластик, как сквозь прозрачную плёнку, медленно проступали тонкие тёмные линии. Страницы шевельнулись, зашуршали, раскрылись сами. На одной из пустых страниц, в самом конце, начали появляться чернила, как будто кто-то невидимый писал, не торопясь, выводя каждую букву.

Почерк был не Эйдана. Не её собственный. Он был острый, угловатый, незнакомый, женский.

«31. Круг у Белого озера. Север. До первого снега. Ищи Мэйв Дуайер. Она ждёт, и ей нечего за себя отдать».

Дара перечитала запись дважды. Мэйв Дуайер. Она не знала этого имени. Никогда не слышала его, ни от Нуалы, ни от Эрвана, ни от Эйдана, ни в одном рассказе. Но чернила были ещё влажные, и под ними, мелко, едва заметно, дописывались ещё слова: «Камень тридцать первый, и он не последний».

Она подняла голову.

Над холмом сгущалась ночь. Вокруг камня шелестела трава, хотя ветра не было. Дара медленно положила блокнот на колени и осторожно, не торопясь, ещё раз коснулась камня. Тишина. Привычная, тёплая, спокойная.

А потом, из глубины, из самой сердцевины тысячелетнего серого валуна, послышался звук. Не её голос. Не Эйдана. Не множество голосов. Тихий, женский, незнакомый, как тот, которым пишут в блокнотах, острый и чёткий.

— Она идёт.

Дара не отдёрнула руку. Она сидела на холодной траве, в свете первых звёзд, и слушала камень, который был для неё не чужим, и не вполне своим, и спрашивала себя, кто это сказал: Анвен, Мэйв Дуайер или кто-то, кого она ещё не знает.

Внизу, в окнах её дома, зажёгся свет. Кто-то, наверное Шон, пришёл с ключом и теперь ставил на плиту чайник. Дара встала, отряхнула колени, спрятала блокнот в карман. Подумала о том, как мало у неё осталось: несколько слов, пустая страница, одно знание, которое никто не отнимет.

И как много, оказывается, ей нужно, чтобы идти дальше.

— До весны, — повторила она тихо, не камню, а себе. И пошла вниз, к огням.