Паром в Бретань

Серая дорога кончилась на рассвете. Туман вдруг расступился, как занавес, и под ногами оказался плотный мокрый песок, а впереди шумело море: не ирландское, не уэльское, а какое-то другое, мелкое и тёплое на вид, хотя на дворе стоял декабрь. Дара остановилась, и Шон, всё это время державшийся за её рюкзак, чуть не налетел на неё.

— Где мы?

— Корнуолл, — сказала она, глядя на маленькую бухту, на розовеющие скалы, на низкие белые домики на склоне. — По карте, где-то под Пензансом.

— Это шесть сотен километров.

— Я знаю.

Они постояли молча. Потом Шон тихо засмеялся, коротко, будто сам удивился: впервые за много недель. Он опустился на песок, снял ботинки, высыпал из них воду и сказал:

— Мой брат бы визжал от восторга.

Дара хотела ответить, но поняла, что помнит этот визг, но не помнит, в каком году и где. Она кивнула и отвернулась к морю.

Шестнадцатый камень стоял не на холме, а на берегу, на мысу, где скалы входили в воду тремя гранитными гребнями. Он был похож на человека в плаще, наклонившегося над водой. Дара оставила на нём единственное, что у неё ещё оставалось своего: ножны от старого складного ножа, подарок деда. Камень ответил на языке волн: «К портам. Не в одну дверь. Две двери ведут туда, но откроется одна».

Семнадцатый нашёлся в Плимуте, в старом порту, под навесом рыбной биржи. Серый, шершавый, чуть влажный от утреннего тумана, он лежал между двумя ящиками для льда, и на нём сидела чайка. Рыбаки обходили его стороной, как обходят пьяного: не трогая, но уважая. Дара положила на камень пустую фляжку, которую носила с двадцати лет. Камень выдохнул: «Ждут. Утром. Но не те, кого ждёшь».

Паром на Роскофф уходил в десять вечера. Билеты Шон купил на свои деньги, молча, и на попытку Дары вернуть половину просто покачал головой.

— Потом сочтёмся.

— Когда?

— Когда ты вернёшься, — сказал он. — А ты вернёшься.

Это прозвучало не как надежда, а как приказ.

Они сидели в маленьком кафе на палубе, где за стеклом бились волны и мигали огни порта. Шон заказал чай и два сэндвича с сыром, один подвинул ей. Она смотрела на сэндвич и не чувствовала голода. Вкус, как и многое другое, она помнила только как слово.

— Расскажи про него, — сказала она вдруг. — Про Эйдана. Какой он был маленький.

Шон поднял голову. Что-то мелькнуло у него на лице, удивление, потом осторожность, потом почти нежность.

— Ему было шесть, — сказал он. — Мне десять. Мы поехали с отцом на Бёрен собирать цветы для школьного проекта. Он пошёл вперёд, потому что увидел бабочку. Я крикнул, он не услышал. Отец ушёл за ним и не вернулся. Мы с Эйданом вернулись вдвоём, потому что отец пошёл в другую сторону и потерялся. Мы сидели у дороги, и он всё время повторял: «Он нас найдёт, он нас найдёт». И нашёл. Через три часа. А Эйдан даже не плакал. Он выглядел почти разочарованным, что приключение кончилось.

Дара слушала и почти улыбалась. Ей хотелось сказать: это на него похоже. Ей хотелось сказать: помню. Но она не помнила ни Бёрена, ни бабочки, ни детского лица. Она помнила только, что он умел всё превращать в приключение, и от этого знания остался только гладкий, отшлифованный камешек без рисунка.

— У него всегда было так, — продолжал Шон. — Он выходил из дома с одним планом, а возвращался с тремя новыми. Мама говорила: «Этот ребёнок рождён с компасом, но без карты». А я смеялся. Я думал, это просто слова.

— Вы не ладили.

— Я ему завидовал. — Шон сказал это легко, как говорят о давно излеченной болезни. — Не из злобы. Просто он всё делал, будто ему не страшно. А мне всегда было страшно. Я стал горноспасателем потому, что надеялся: если буду ходить по тем же горам, мне будет так же легко. Не стало. Но я научился делать то, что нужно, даже когда ноги подкашиваются.

Он замолчал, потом посмотрел на неё внимательно.

— Дара. Я должен спросить.

— Спрашивай.

— Когда мы шли по гребню, ты сказала: «Не отпущу». Три раза. Ты помнишь?

— Помню.

— Тогда на той скале… — Он не договорил. — Ты тоже говорила это?

Она посмотрела в окно на тёмное, невидимое море.

— Я не знаю, — сказала она медленно. — Я правда не знаю. Я помню верёвку. Помню, как его вес тянет мне руки. Помню момент, когда пальцы разжались. Но что было до и после, я не помню. Всё как в пятнах.

— Может, камни и это заберут.

— Может. — Она не отводила взгляда от окна. — Но если они заберут, то и вина уйдёт.

Шон долго молчал. Потом сказал очень тихо:

— Только тогда ты не узнаешь, виновата или нет.

Она не ответила.

Ночью, когда Шон уснул в кресле, откинув голову, Дара достала блокнот. Свет в салоне был тусклый, жёлтый. Она хотела записать пройденные камни и перечитать страницу «Что я помню». На ходу листала, как всегда, и остановилась. Что-то было не так. В конце блокнота, после последней нарисованной схемы, бумага выглядела по-другому: чуть новее, чуть белее. Она провела пальцем по краю: страниц было больше, чем она помнила. Целых восемь листов, чистых в начале, и на них…

На них был почерк.

Эйдан писал мелко, торопливо, с перекошенным «р» и хвостом у «д». Даты стояли в углу каждого листа. Она прочитала первую и почувствовала, как у неё холодеют руки.

«4 августа. Д., я ещё здесь. Не пугайся. Не знаю, как это работает, но камни слушают, и я, кажется, слышу их. Пишу, пока могу».

Четвёртое августа. На следующий день после гребня.

Она листала дальше, и каждая запись была короче и тише предыдущей. «19 августа. Тут холодно. Не больно. Просто пусто». «2 сентября. Вспомнил, как ты ругалась на мой узел. Был прав я, а не ты». «11 октября. Мэйрин приходит. Не соглашайся. Она не договаривает». «29 октября. Если дойдёшь, не смотри на корону. Смотри на того, кто её носил».

Последняя запись была датирована вчерашним днём, третьим декабря. Одна строка:

«Проверь, что осталось».

Дара закрыла блокнот. Положила руки на колени. Паром качнуло, где-то в глубине гулко отозвался двигатель, и ей показалось, что палуба под ногами медленно наклоняется.

Она открыла блокнот на странице «Что я помню» и стала читать. С самого начала, строку за строкой. Имя матери. Лицо отца. Номер школы. Запах кофе из термоса. Голос Эйдана на хребте, «проверь страховку». Руки Эйдана. Верёвку.

Верёвка. Она остановилась на этом слове.

Потом закрыла блокнот и поняла, что боится. Не Мэйрин, не камней, не дороги. Она боялась, что сейчас, в эту секунду, пока она сидит и смотрит на спящего Шона, где-то в глубине пустоты, оставленной под рёбрами, что-то ещё тихо исчезает.

Роскофф встретил их утром, мелкой холодной моросью и запахом лука. Они сошли по трапу в сером свете, и Дара увидела на причале первый бретонский камень, не из цепочки, а просто так: невысокий менгир в центре маленькой площади, обложенный лотками с луком и сидром. Туристы обходили его, торговцы привязывали к нему верёвки с гирляндами. Он выглядел потерянным и самодовольным, как кот на подоконнике.

Восемнадцатый камень стоял за городом, на скалистом берегу в километре от дороги. Дара оставила на нём отцовский подарок, который давно лежал на дне рюкзака: маленькую деревянную фигурку овцы. Камень сказал: «Зовут». И больше ничего.

Девятнадцатый нашёлся в рыбацкой деревне, в саду у старого дома, где седая женщина в синем фартуке развешивала бельё. Камень лежал под яблоней, наполовину утонув в земле, и женщина даже не оглянулась, когда Дара присела рядом.

— Не мешает, — сказала она по-французски. — Он давно привык.

Дара положила ладонь на камень, закрыла глаза. «Скоро, — сказал он тем самым низким, множественным голосом. — Тот, кто знает путь, ждёт. Идите к дому у воды».

Она встала. Женщина с бельём впервые обернулась и посмотрела на неё серьёзно, внимательно.

— Эрван, — сказала она. — Спросите Эрвана. Он тут за всеми камнями.

Шон держал в руке карту.

— До него два километра.

— Идём.

Они шли по узкой дороге между каменных заборов, и ветер нёс запах соли и ещё чего-то, едва уловимого: дымка, смолы, старого дерева. На повороте Дара обернулась. Позади, на фоне серого неба, стоял в чьём-то саду камень. Рядом с ним, как и тогда, на пароме, на мгновение замерла высокая тёмная фигура в плаще.

Фигура поймала её взгляд и медленно, почти ласково, склонила голову.