Что берёт королева

В хижине Рис заварил крепкий чай, достал из шкафа круглый ржаной хлеб и разломил его на три части. Потом сел напротив Дары и Шона, опёрся локтями на стол и сказал:

— Начну сначала. Не перебивайте.

Они не перебивали.

— Когда-то в этих землях жила женщина по имени Анвен. Она была первой хранительницей кругов. Не королевой, не ведьмой, просто той, кто умел слушать. Земля рассказывала ей всё, что с ней случалось: каждый крик, каждый плач, каждую свадьбу и каждую смерть. Анвен собирала эти рассказы и складывала в камни, как зерно в амбар, чтобы никто ничего не забыл. Тридцать камней, тридцать кладовых. Одна цепочка от Ирландии до Бретани. — Он помолчал. — Корона была её рабочим инструментом. Серебряные ветки, на которых росла память. Пока корона на голове хранительницы, камни отдают то, что она просит, и берут только то, что она позволяет.

— А потом? — тихо спросил Шон.

— А потом пришла Мэйрин. Она была из других, из тех, что торгуются. Мэйрин не злая, не думайте. Просто она жила долго и устала помнить свою потерю. Она хотела, чтобы память можно было перекладывать: у того, кто мучается, забрать, тому, кто хочет, дать. Анвен отказала. Сказала, что память — не товар. — Рис вздохнул. — Однажды Анвен уснула после долгой дороги, у тридцатого камня. Мэйрин сняла корону с её головы и надела на свою. Анвен с тех пор не просыпается. Она там, в Карнаке, в самом камне. Спит. А корона без хозяйки ест Мэйрин. Видела трещины?

Дара кивнула.

— Видела.

— Вот. Корона не выносит чужую голову. Она разъедает, и Мэйрин это знает. Поэтому ей нужен тот, кто дойдёт до тридцатого. Кто пройдёт все камни живым и оставит на каждом кусочек себя. Когда цепочка замкнётся, корону можно снять и надеть на кого-то другого, не умирая. На кого-то, кто пройдёт путь. — Рис посмотрел на неё прямо. — На тебя.

В хижине стало совсем тихо. Шон медленно выпрямился.

— Она хочет сделать Дару новой… кем?

— Хранительницей. Или заменой. Разницы Мэйрин не видит. Она не лжёт, когда говорит, что вернёт тебе Эйдана: она вернёт. Только он не вернётся таким, каким ты его знала. Память-то у тебя заберёт корона.

— Вы сказали, что она не лжёт, — произнесла Дара. Голос был сухой, как бумага. — Но это ведь ложь. Она сказала, что Эйдан будет живым.

— Он будет, — сказал Рис. — В этом и ловушка. Ты получишь живое тело, которое будет ходить и говорить, а помнить ничего не будет, потому что память у него отберёт корона так же, как у тебя. Два пустых человека, которые не знают, кто они друг другу. А корона будет сыта.

Шон встал. Он дошёл до окна, остановился, не оборачиваясь.

— Ты знала, — сказал он глухо. — Знала про сделку. Ты ходила на озеро.

Дара не стала оправдываться.

— Она предложила вернуть его в обмен на всё, что я о нём помню. Я сказала, что подумаю. До солнцестояния.

— И ты думаешь?

— Я думаю, что Рис не договорил, — тихо ответила она. — Я чувствую.

Рис отвёл взгляд.

— Договорил, — сказал он. — Или почти. Есть ещё одно. Мэйрин не может взять то, что ты не предложила сама. Это закон короны. Она может только предлагать. Сама ты обещаешь, сама платишь. Потому всё и держится на торговле.

— Тогда что мешает мне просто отказаться?

— Ничего. Кроме времени. До двадцать первого осталось восемнадцать дней. Пятнадцать камней. Через залив, через Англию, через Ла-Манш. Пешком. — Рис усмехнулся без веселья. — Нормальный человек не успеет. А если не успеть, цепочка не замкнётся, и корона навсегда останется там, где она есть.

— И Мэйрин умрёт, — сказала Дара.

— И она, — согласился Рис. — Но прежде заберёт с собой столько, сколько сможет.

Они ночевали последний раз в хижине. Шон не разговаривал с ней весь вечер. Дара сидела у печки, укрывшись одеялом, и смотрела, как догорают поленья. Около полуночи за окном посветлело, словно кто-то поднёс к стеклу лампу, и в этом слабом свете она увидела на пороге высокую тонкую фигуру.

Мэйрин стояла, не входя. Корона на её лбу мерцала.

— Рис рассказал тебе, — сказала она тихо, без упрёка. — Хорошо. Так честнее.

— Он сказал, что вы не лжёте, — ответила Дара, не вставая. — И что вы не договариваете.

— Он прав. — Мэйрин склонила голову. — Я пришла с другим предложением. Не про Эйдана. Про дорогу.

Дара ждала.

— Ты не успеешь. Ты умная, ты сама это знаешь. Но есть путь короче. Я могу открыть тебе тропу через туман, не по земле и не по воде. Одну ночь ты будешь идти, и на рассвете окажешься у южного моря. Никто не будет ждать тебя в пути. Никто не причинит тебе вреда. Твои друзья пройдут с тобой.

— Какой ценой?

— Малой. — Мэйрин помолчала. — Одно воспоминание. Одно. Первая встреча с ним. Тот день, когда вы познакомились.

Дара закрыла глаза. День, когда она познакомилась с Эйданом. Паб в Голуэе, дождь, чья-то оставленная на барной стойке карта. Он сидел с краю и пытался сложить её правильно, а она подошла и сказала: «Дай сюда, ты её сейчас порвёшь». Это было десять лет назад. Она помнила, как он поднял голову и улыбнулся.

Одно воспоминание. Один день из тысячи.

— А если я откажусь?

— Тогда пойдёшь пешком и не успеешь. — Мэйрин сказала это почти с сочувствием. — Я не давлю. Я только предлагаю.

Дара открыла глаза.

— Хорошо, — сказала она.

Она не знала, почему. Может быть, потому что восемнадцать дней и пятнадцать камней были слишком тяжёлым грузом. Может быть, потому что она ещё надеялась, что это правда малая плата. Или потому что Эйдан в камне на хребте сказал: «Не останавливайся». А она не умела останавливаться.

Мэйрин наклонилась и осторожно, как врач, коснулась пальцем её лба. Холод прошёл сквозь кожу, сквозь кость, и на миг Дара увидела, как свет в окне вспыхнул, как кто-то сдвинул занавес. Потом всё стало прежним.

— Готово, — сказала Мэйрин. — Утром пойдёте. Идите, не оглядывайтесь, и не останавливайтесь, пока не ступите на песок.

Она отступила в темноту и исчезла.

Дара сидела, прислушиваясь к себе. Ничего не болело. Ничего не изменилось. Она подумала про паб, про дождь, про чужую карту на стойке. Дождь был. Паб был. Карта была. А вот человек, который сидел с краю, остался неясным пятном без лица. Она помнила, что познакомилась с Эйданом, помнила дату, помнила слова. Но что она тогда почувствовала, как он улыбнулся, какого цвета были его глаза в тот первый раз, этого больше не было.

Только сказанное: «Дай сюда, ты её сейчас порвёшь». Фраза, оставшаяся без звука.

Из задней комнаты вышел Шон. Он стоял в проходе в одних носках, лохматый, мятый, и смотрел на неё долго, внимательно.

— Она была здесь.

— Да.

— Что ты отдала?

Дара подняла глаза. В её взгляде, должно быть, что-то сказало за неё: он шагнул ближе, опустился на корточки перед её стулом, взял за запястье.

— Что ты отдала?

— Первую встречу, — сказала она. — Мелочь. Чтобы успеть.

— Мелочь, — повторил он. Голос у него дрогнул. — Дара, он был моим братом тридцать два года. Я помню, как он родился. Помню каждый его день рождения. Он твой напарник и друг, и ты отдала то, как вы познакомились, за дорогу.

— Я должна была.

— Не должна. Ты могла сказать мне. Мы могли пойти пешком. Я мог…

— Ты не мог бы успеть. Никто не успеет. Рис сказал.

Шон отпустил её руку. Потёр лицо.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим. Но дальше мы решаем вместе. Всё. Каждую сделку. Каждую цену. Договорились?

Она подумала о том, что скоро у неё не останется ни одного воспоминания, которое она могла бы ему отдать. И что это, может быть, как раз и есть смысл: отдать всё, пока ещё что-то есть. Но кивнула.

— Договорились.

Утром туман лёг на долину ровным серебристым покрывалом, неподвижным и плотным, как вата. Рис проводил их до края осыпи. Он пожал руку Шону, потом повернулся к Даре и сказал странную вещь:

— Береги то, что осталось. Оно важнее, чем кажется.

Она пошла вперёд. Туман расступался перед ней, как занавес, и смыкался за спиной. Шон шёл следом, тяжело дыша, держась рукой за её рюкзак, чтобы не потеряться. Они шли, и на каждом шагу под ногами не было ни камня, ни травы, ни земли, а только мягкая, чуть пружинящая серость, будто они ступали по самой памяти.

Дара шла и повторяла про себя, как заклинание, единственное, что осталось от первой встречи: «Дай сюда, ты её сейчас порвёшь». И с каждым шагом ей казалось, что и эти слова становятся тоньше, как нитка, на которой висит что-то слишком тяжёлое.