Хижина под Сноудоном

Уэльс встретил их дождём, мелким и упорным, из тех, что не льют, а просто висят в воздухе, пока ты не промокнешь до костей. Холихед остался за спиной, потом остров Англси с его низкими полями, и на третий день за мостом над узким проливом на горизонте проступили горы. Тёмные, сутулые, в рваных шапках облаков. Дара остановилась на обочине и долго смотрела на них. Шон подошёл, встал рядом и тоже молчал.

— Красиво, — сказал он наконец. — Он это любил.

— Он любил всё, где можно сломать шею.

— Нет, — сказал Шон. — Он любил то, на что ты смотрела так же, как сейчас.

Она не ответила. Но пошла быстрее.

Одиннадцатый камень Эйдан отметил в северной части Сноудонии, над озером с названием, которое Дара не смогла выговорить с первого раза. Рядом пометка: «Хижина Ти-Мэн. Спросить Риса. Не говорить, что мы от Нуалы, он сам поймёт». Хижина стояла на склоне, в двух часах ходьбы от последней деревни, под выступом скалы, как ласточкино гнездо: низкая, сложенная из серых плит, с жестяной трубой, из которой тянулся дымок, густой и вкусный.

Рис Эванс встретил их на пороге, словно ждал. Крупный, широкоплечий мужчина лет пятидесяти пяти, с седеющей бородой и руками, похожими на корни. Взглянул на Дару, на Шона, на рюкзаки и сказал по-валлийски что-то короткое, а потом перешёл на английский:

— Мокрые. Заходите.

Внутри было тесно и очень тепло. Печка, полки с жестяными кружками, на стене карта массива с пометками красным карандашом, на столе раскрытая тетрадь, в которой от руки, ровными колонками, были выписаны фамилии, даты, погода. Шон мимоходом глянул в неё и вздрогнул: рядом с датой «19 июня» стояло «Эйдан Бреннан, один, в тумане, ушёл на заре».

— Он ночевал здесь, — сказал Рис и поставил на стол три кружки. — Дважды. Один раз в июне. Второй в июле. Просил показать камень, я показал. Он слушал. Потом сказал, что вернётся с женщиной. Я решил, что он про девушку, и не стал спрашивать. — Он посмотрел на Дару. — Это ты.

— Я его напарница.

— Это то же самое, — спокойно ответил Рис. — По эту сторону камня.

Шон кашлянул в кружку. Дара сделала вид, что не слышит.

Ночью она долго не могла заснуть. За тонкой стенкой храпел Шон, под полом шуршала мышь, а в трубе гудел ветер, и в этом гуле ей чудились шаги. Она лежала и думала про женщину на пароме: «Приходи к озеру. Я тебя встречу». Озеро было здесь, в двух километрах, и сквозь маленькое оконце хижины, когда тучи расходились, виднелось его тёмное зеркало.

Она не пойдёт сегодня. Сначала камень. Сначала посмотреть, что скажет он.

На рассвете Рис повёл их на склон. Тропа вилась по мокрой траве вдоль каменных осыпей, потом вышла на плечо хребта, где ветер валил с ног, а в трёх метрах по обе стороны от тропы зияли обрывы. Дара шла ровно, чуть наклонив корпус против ветра, и впервые за три месяца чувствовала, что её тело знает что делает. Шон шёл следом, и его дыхание за спиной звучало неожиданно успокаивающе.

Одиннадцатый камень стоял на острой площадке над озером, в лишайниках цвета ржавчины. Высокий, метра в три, тонкий, как застывшая молния. Он наклонился над обрывом, будто высматривал что-то далеко внизу.

— Вам туда, — сказал Рис и остановился. — Дальше я не пойду. Это место не моё, оно твоё.

Дара обошла камень, потрогала ладонью холодную шершавую поверхность и подумала про то, что оставит. В рюкзаке лежала только заламинированная карточка с её первой гидской лицензией, выданной шестнадцать лет назад: фотография девушки с торчащими волосами и серьёзными глазами. Она достала её, посмотрела, положила у подножия камня.

Камень молчал.

Дара опустилась на колени, прижала ладони к земле. Ветер на секунду стих, как перед тем, как гроза набирает воздух. И сквозь шорох травы, сквозь свист высоты, сквозь стук её собственного сердца кто-то вдохнул. Медленно, тяжело, с лёгким присвистом, как дышит человек, сидящий на гребне после долгого подъёма.

— Дара.

Она не шевелилась. Она могла бы поклясться, что перестала жить в тот момент, когда это услышала.

— Дара, — повторил голос, чуть тише, и в нём была улыбка. — Ты опять идёшь слишком быстро. Я говорил: не торопись, оно никуда не денется.

Это был он. Его голос, его хрипотца, его манера растягивать «опять», как будто пробуя на вкус. Эйдан говорил из камня так близко, так тепло, словно сидел рядом на корточках и смотрел ей в лицо.

— Эйдан, — выдавила она. Голос не слушался. — Эйдан?

— Не останавливайся, — сказал он. — Ты слышишь? Что бы ни говорили, не останавливайся. Это важно. Я не успел тебе сказать. Проверь страховку. Всегда проверяй страховку.

Слёзы потекли по её лицу раньше, чем она осознала, что плачет. Она, не плакавшая ни на похоронах, ни после, ни в долгие ночи в пустом доме, вдруг согнулась, прижала лоб к холодному камню и заплакала так, как не плакала, наверное, с детства: громко, некрасиво, всем телом. Слова не шли, только звук, рваный и хриплый.

— Эйдан, прости. Я не хотела, я… Я правда не хотела…

Но голос больше не отвечал. Только ветер снова свистел в расщелинах, и где-то внизу, на озере, прокричала одинокая птица.

Она не знала, сколько просидела так. Минуту или десять. Когда она подняла голову, то увидела перед собой большую ладонь, протянутую ей. Шон стоял рядом на коленях. Лицо у него было мокрое, и он, кажется, не замечал этого.

— Я слышал, — сказал он. Голос у него срывался. — Дара. Я тоже слышал.

— Ты сказал, что никогда…

— Не тогда. Сейчас. — Он помог ей встать и не отпустил её руку. — Это Эйдан. Это он. Я не знаю, как, но это он.

Она хотела сказать, что это не он, что это только отголосок, только память камня, что камень повторяет услышанное. Но слова застряли, потому что Эйдан сказал то, чего она ему никогда не говорила: «Проверь страховку». Так он говорил на каждом выходе. Так говорил ей и Шону, и каждому клиенту. Это была не фраза. Это был он.

— Он просил не останавливаться, — сказала она наконец, вытирая лицо рукавом.

— Тогда не останавливайся, — ответил Шон. Он выпустил её руку и отвернулся, глядя на озеро. — Я больше не буду тебе мешать. Прости. Я был…

— Ты был прав, — перебила Дара. — Я действительно бегу.

— Ты не бежишь, — сказал он. — Ты идёшь. Это не одно и то же.

Рис ждал их у подножия осыпи. Он не задавал вопросов. Взглянул на их лица и протянул Шону флягу с чем-то тёмным и обжигающим. Шон выпил. Рис протянул Даре. Она выпила тоже, закашлялась, и тепло прокатилось по груди, вытесняя дрожь.

— Слышали, — сказал Рис. Не спросил. — Значит, вы, оба, годитесь.

— Для чего? — спросила Дара.

— Для дороги, — сказал он и неспешно пошёл вниз. — Идёмте. Чай стынет.

Вечером, когда они сидели вдвоём в хижине, а Рис ушёл проверять привязанных коз, Шон долго молчал и крутил в пальцах кружку. Потом сказал:

— Что он имел в виду? «Что бы ни говорили».

Дара смотрела на огонь в печке. Она думала о женщине на пароме, об иней на перилах, о том, как легко было бы сказать всё сейчас, сразу, тут же, под тёплый шорох огня. Но слова «слишком громко горюет» всё ещё стояли у неё в ушах. Она не знала, права ли женщина. Знала только, что если Шон пойдёт на озеро, то услышит то же самое, что и она, и пойдёт на любую сделку, не взвешивая, потому что он тоже слышал голос брата.

— Не знаю, — сказала Дара. — Может, про дорогу.

Он кивнул и больше не спрашивал.

Она достала блокнот и открыла страницу «Что я помню». Перечитала всё сверху вниз. Остановилась на строчке, которую написала ещё в Голуэе: «Имя учительницы, которая научила читать карты». Прочитала несколько раз. Ничего. Просто слова, пустые, как ржавая консервная банка.

Она тихо вычеркнула строку.

Потом достала карандаш и записала в конце страницы то, чего прежде не писала: «Помню голос. Голос на камне. Помню слова: проверь страховку».

Слов было семь. Она сосчитала их три раза, чтобы убедиться, что они не исчезнут, пока она смотрит.

Они не исчезли.

В окно хижины заглядывал туман. Он поднимался от озера плотной белой стеной и ложился на склоны. Дара посмотрела на него долго, прямо, не отводя глаз. Завтра, подумала она. Завтра она пойдёт к воде, одна.