Правила круга

Одиннадцать километров на северо-запад она прошла за четыре часа, и к концу пути поняла, что тело ничего не забыло. Оно только обиделось. Ноги гудели ровно, привычно, по-рабочему, плечи под рюкзаком ныли так, как должны ныть плечи после трёх месяцев безделья, и Дара ловила себя на том, что почти благодарна этой боли. Боль была честной. Она не требовала объяснений.

Камень-ладья лежал у озера, там, где старая дорога упиралась в воду и превращалась в тропу для коз. Плоский серый валун длиной метра в три, чуть приподнятый с одного края, будто его вытащили на берег и забыли спустить обратно. Вереск вокруг был выжжен ветром до рыжей щётки. Над озером стелился тот особенный ноябрьский свет, в котором всё кажется нарисованным углём.

Дара сняла рюкзак, достала из кармана монету в два евро и положила на край камня. Постояла. Потом положила ладонь рядом и подождала.

Ничего. Ни шороха, ни голоса, ни эха. Только вода плескалась о гальку, и где-то далеко кричала чайка. Дара выждала десять минут, прошлась вокруг камня, потрогала поверхность в нескольких местах. Монета осталась лежать там, где лежала. Камень оставался камнем.

Она села и достала блокнот. В графе рядом с цифрой «2» Эйдан написал: «Оставить что-нибудь», а ниже, мелко, другой ручкой, как будто позже: «Не то, что не жалко».

— Ну конечно, — сказала Дара вслух. — Конечно.

Она взяла монету обратно. Камень безмолвствовал с тем равнодушием, которое она хорошо знала по горам: оно не оскорбляло и не обнадёживало, оно просто ждало, когда человек поймёт сам.

До третьей точки было шесть километров по болоту. Эйдан пометил её звездой и надписью: «Три вороны. Не опаздывай до темноты». Дара посмотрела на небо, на часы и отправилась в путь, хотя до темноты оставалось не больше трёх часов, а болото не любит спешки.

Она опоздала на сорок минут.

Болото началось незаметно: тропа превратилась в полосу мягкой, чавкающей земли, потом вовсе пропала, и остался только вереск, кочки и туман, стелившийся у самой земли. Дара шла по компасу, проверяя каждый шаг шестом, который сломала по дороге из ольхи. Она знала правила: не спешить, не прыгать, держаться за жёсткую траву, а не за мох. Но темнело быстро, а блокнот Эйдана выдавал ориентиры скупо: «Три вороны. Правее камня с зарубкой. Дальше сам увидишь».

Она ничего не видела. К половине пятого туман лёг плотной ватой, и даже налобная лампа вязла в нём на расстоянии вытянутой руки. Дара остановилась, сняла рюкзак и выругалась. Не страшно, а зло, на себя. Двадцать лет она водила людей по болотам и учила не выходить без запаса света. А сама вышла с половиной заряда, потому что руки торопились быстрее головы.

Где-то слева закаркала ворона.

Потом ещё одна. Потом третья, чуть дальше и ниже. Три голоса, каждый с собственной хрипотцой, будто они переговаривались. Дара повернула голову на звук и сделала шаг, потом второй. Почва под ногами стала твёрже. Ворон не было видно, но голоса вели её, как поводырь ведёт слепого, и через пять минут она вышла на островок сухого грунта, в центре которого стоял камень.

Он был неприметный: серый, в пояс высотой, с зарубкой наискось на боку. На нём сидели три чёрные птицы и смотрели на неё круглыми внимательными глазами. Дара остановилась. Птицы не улетели. Одна наклонила голову, как делает собака, когда слышит знакомое слово.

— Я пришла по записке, — сказала Дара и сама удивилась, что говорит это воронам.

Из тумана за её спиной раздался голос:

— Знаю.

Дара обернулась так быстро, что шест в её руке врезался в землю. Из белой пелены выступил свет фонаря, потом два силуэта, большой и маленький, лохматые, на четырёх лапах. За ними шла женщина лет семидесяти, невысокая, в клеёнчатом плаще и мужских сапогах, с седой косой, перекинутой через плечо. Лицо у неё было узкое, обветренное, с глубокими складками у рта, и глаза, которые смотрели на Дару с таким спокойствием, словно были заняты этим уже очень давно.

— Нуала Кэссиди, — сказала женщина. — Собак не бойся, они умные. Ты опоздала.

— Сорок минут, — признала Дара.

— Сорок минут — это ничего. Опоздай ты на два часа, я бы тебя уже вытаскивала. Иди за мной. Тут недалеко.

Дара не двинулась с места.

— Вы знаете, кто я?

— Дара Куинлан, гид из Голуэя. Рост метр шестьдесят восемь, левая нога немного подволакивает, когда устала. — Нуала сказала это без насмешки, как зачитывают приметы в протоколе. — Он про тебя рассказывал. Приходил в июле, один. Сказал, что вернётся с тобой.

Слово «приходил» было как шаг на тонкий лёд. Дара подождала, пока это уляжется, и пошла следом.

Дом Нуалы стоял за пригорком, низкий, из серого камня, с крышей, придавленной сверху сетью, чтобы не снесло ветром. Внутри пахло торфом, шерстью и свежим хлебом. Нуала разожгла плиту, поставила на стол чайник и два стакана, достала из буфета банку с чем-то тёмным и густым, и только тогда, когда Дара сняла мокрую куртку и села на лавку, сказала:

— Ты не веришь. Это нормально. Он тоже не верил, пока не услышал.

— Что он услышал?

— Это ты узнаешь сама. Каждому камень говорит своё. — Нуала налила в стаканы чаю и пододвинула один Даре. — Теперь слушай правила, и слушай внимательно, потому что я второй раз повторять не буду. Не из упрямства. Просто так устроено.

Дара взяла стакан двумя руками и кивнула.

— Первое. Тридцать камней идут по цепочке, и пока ты идёшь по ней, ты не имеешь права ехать. Ногами. От камня до камня только ногами. Через воду можно по воде, но не по воздуху и не по колёсам. — Нуала загнула первый палец. — Второе. Каждый камень просит, чтобы ты что-то оставила. Не вещь, вещь — это взятка, а камни взяток не берут. Ты оставляешь то, что тебе дорого, и это должно быть твоё, не чужое. Тогда камень откликается.

— Откликается, — повторила Дара. — Как на холме. Голосом.

Нуала поглядела на неё внимательно.

— Он уже отозвался тебе?

— Один раз. Сказал то, что я говорила ночью. Одна.

— Так и бывает, — спокойно сказала Нуала. — Камни слушают дольше людей. Всё, что ты сказала вслух, когда думала, что рядом никого, они сохранили. Потом отвечают, когда ты готова услышать. Не раньше. — Она загнула третий палец. — И теперь самое главное. Платишь ты не тем, что хочешь отдать. Платишь тем, что лежит ближе всего к руке.

— Что это значит?

— Это значит, что ты кладёшь на камень одно, а камень берёт другое. Он смотрит, что у тебя лежит сверху, в голове, на языке, в первом ящике, и забирает оттуда. Что именно, не знает никто заранее. Иногда мелочь, иногда нет. Назад не возвращает. — Нуала допила чай. — Эйдан думал, что можно обмануть: отдать самое ненужное. Но камни не дураки. Он ходил четыре раза, и каждый раз что-то терял.

Дара поставила стакан. Он стукнул о стол чуть громче, чем она хотела.

— Четыре раза. До того, как…

— До того. С марта по июль, по частям. Ходил, считал, возвращался. Сказал, что надо пройти все тридцать сразу, зимой, к солнцестоянию, иначе цепочка не замкнётся. Но одному ему не дали бы.

— Кто не дал бы?

Нуала впервые отвела глаза и посмотрела в окно, где за мутным стеклом стояла плотная темнота.

— Есть те, кто эти камни охраняет, — сказала она. — Хранители, вроде меня. Есть те, кто с ними торгуется. Про вторых тебе пока знать рано. Ложись, постель в задней комнате. Утром пойдём на круг, он мой, у меня их четыре: ладья, три вороны, круг на пастбище и тот, одинокий, на твоём холме. Он первый, но считался самым простым.

Дара лежала в чужой комнате, под чужим шерстяным одеялом, пахнущим овчиной и дымом, и смотрела на балку, по которой ползла одинокая ночная муха. В голове крутились слова: ближе всего к руке. Четыре раза. Он ходил. Он ходил и ничего ей не сказал. Он, который рассказывал ей про каждую найденную пещеру, про каждую убитую шину и про каждого клиента, который падал в ручей, он не сказал ни слова про тридцать камней и про женщину в клеёнчатом плаще.

Она не знала, что чувствует. Обиду? Страх? Или что-то третье, почти радость: он не молчал просто так, он берёг её от чего-то, а значит, и в июле он думал о ней.

Круг на пастбище был последним из четырёх. Семь серых камней, неровно вкопанных в траву, каждый высотой по колено, и в центре плоский алтарный валун, на котором лежали три камушка, чья-то пуговица и засохший цветок. Нуала остановилась у границы круга и дальше не пошла.

— Твоя очередь, — сказала она. — Помни про «что-нибудь». Не бросай первое попавшееся.

Дара обшарила карманы. Монета. Фонарь, который понадобится. Зажигалка. Нож. Потом пальцы наткнулись на синий карабин, маленький, потёртый, с двумя царапинами на замке. Она получила его от Эйдана на тридцатилетие, неделю спустя после того, как они впервые вместе вышли на маршрут. Он подарил его без обёртки и без слов, просто бросил через стол в пабе: «Держи, чтобы не говорила, что я не заботлюсь».

Она достала его и положила на центральный камень.

Камень не шелохнулся. Дара встала на колени перед ним и положила рядом ладонь. Земля под коленями была ледяная и сырая. В нескольких метрах позади стояла Нуала и молчала. Над кругом висела такая тишина, что слышно было, как шевелится в траве какое-то мелкое существо.

Потом заговорил камень.

Голос был не Эйдана и не её собственный. Низкий, ровный, лишённый всякой интонации, он звучал так, будто его произносили сразу много людей, очень издалека, в такт неспешной воде: «К воде. На запад, где камень стоит на камне. Два дня. Не торопись, но и не стой».

Всё. Дара подняла голову. Нуала едва заметно кивнула: услышала. Карабин лежал там, где она его оставила. Он тускло блестел в утреннем свете и выглядел ужасно маленьким.

— Дальше сама, — сказала Нуала. — Он указал дорогу. Иди.

Дара поднялась с колен. Взяла рюкзак, перепроверила ремни. Хотела сказать что-то Нуале, и оказалось, что нечего. Пожала ей руку. У пожилой женщины была шершавая и очень тёплая ладонь.

Весь день Дара шла на запад и ничего не чувствовала, кроме усталости. К вечеру нашла себе укрытие под навесом скалы, поставила палатку, вскипятила воду. Пока вода булькала, она открыла блокнот, чтобы записать пройденный путь, как делала всегда. В голове всплыла привычная формула, которой Эйдан когда-то учил новичков: «Записывай, где ты была и с чем пришла». Она хотела написать про карабин, про круг и вдруг подумала: интересно, а какая была моя первая гора?

Они с Эйданом смеялись над этим вопросом всякий раз, когда знакомились с новыми клиентами: «Какая у вас была первая гора?» Люди называли что-то громкое, Крох-Патрик, Бен-Невис, и Эйдан кивал с видом знатока, а потом тихонько говорил ей: «Врут. Первая у всех какая-нибудь кочка за гаражом». Её собственная первая гора была…

Она замерла с ручкой над бумагой.

Была. Был день, она помнила его хорошо: холодное солнце, ветер, отец, который нёс её на плечах последние сто метров и всё повторял «ещё чуть-чуть, Дара, ещё чуть-чуть». Красная куртка отца, запах кофе из термоса. Серый склон, поросший травой. Ощущение: всё внизу, всё очень маленькое, а она на вершине.

Название исчезло.

Не вылетело из головы, не ускользнуло на кончик языка, как бывает с забытым словом. Просто исчезло, и на его месте осталась гладкая, чистая пустота, как на месте выбитого зуба. Дара попробовала назвать наугад: «Диамонд? Кноклеа? Нет». Ни одно слово не цеплялось. Она помнила всё вокруг названия и совсем не помнила его самого.

Вода в котелке давно закипела. Дара не снимала её с огня.

Она сидела под скальным навесом, и холод ноября медленно подбирался к ней снизу, а в голове, как капля, сорвавшаяся с карниза, повторялась одна фраза: «Что лежит ближе всего к руке». Она положила на камень карабин, а камень взял то, что лежало сверху. Мелочь. Всего лишь название горы, которую она не видела двадцать лет.

Она сказала себе, что это ерунда.

И в то же самое время, очень отчётливо, так же как узнавала на ощупь привычное крепление, она поняла: это только первый раз.