Коробка с вещами

Шон Бреннан принёс коробку в первое воскресенье ноября, в ту часть дня, когда Голуэй уже не притворяется осенним и открыто переходит в зиму. Дара стояла на стремянке с мокрой тряпкой и отмывала от плесени кухонную раму. Она видела, как он идёт по дорожке между кустов фуксии. Голову он не поднял. В дверь не позвонил. Поставил картонный ящик на крыльцо, постоял над ним секунд десять, будто проверял, не развалится ли, и пошёл обратно к машине.

Она могла его окликнуть. Для этого достаточно было произнести его имя, и оно даже подступило к горлу. Но тряпка была мокрая, ступени скользкие, а во всём теле стояла вялая, свинцовая усталость, с которой Дара жила последние три месяца и которую давно перестала путать с горем. Горе, думала она, должно хоть что-то делать: плакать, кричать, биться о стены. А это просто лежало на ней, как мокрый рюкзак, с которого забыли снять чехол.

Машина уехала. Дара досчитала до двадцати, слезла и вошла в дом с чёрного хода, чтобы не проходить мимо крыльца. Вымыла руки. Поставила чайник. Сделала всё, что делает человек, не собирающийся открывать дверь, и только когда чайник щёлкнул, поняла, что стоит в прихожей и смотрит на ящик сквозь мутное стекло.

Ящик был из-под яблок, на боку ещё читалось «Бантри, сорт "Бреберн"». Эйдан таскал в таких всё: сушёные грибы, батарейки, ремни, письма, которые собирался прочесть когда-нибудь. На крышке его рукой, маркером, наспех: «Д. — ЕСЛИ ЧТО». Эти два слова он написал давно, наверное, за год до того, как это «если что» случилось. Дара подцепила клапаны ногтями и подняла крышку.

Сверху лежала его налобная лампа с треснувшей резинкой, которую он всё обещал заменить. Под ней кружка с отбитым краем и надписью «Лучший гид Коннемары (по версии моей матери)». Моток красного репшнура. Дешёвые часы, стекло которых запотело изнутри и так и осталось запотевшим. Она перебирала вещи по одной, как перебирают снаряжение перед выходом: проверяла и откладывала. Только это она сейчас и умела делать с вещами Эйдана. Не чувствовать, а проверять.

На самом дне, завёрнутый в зип-пакет, лежал блокнот.

Обычный полевой блокнот в жёлтой водостойкой обложке, из тех, что Эйдан покупал пачками и терял по штуке за сезон. Дара знала их все: для маршрутов, для погоды, для фамилий клиентов и их аллергий. Этот она не видела никогда.

Она села на нижнюю ступеньку лестницы и открыла его.

На первой странице было одно предложение, и от него у неё слегка свело руку: «Д., если ты это читаешь, значит, я опять всё переложил на тебя. Прости. Дальше будет трудно, но ты умеешь трудно».

Подписи не было. Она перечитала дважды и поймала себя на том, что смотрит не на слова, а на то, как у него загибается хвостик у буквы «д», будто он всё ещё держит ручку над страницей.

Дальше шли чертежи. Эйдан рисовал карты так, как их рисуют люди, привыкшие обходиться без навигатора: схематично, с розой ветров в углу и крошечными значками рельефа. На первом развороте вся Ирландия, нарисованная неуклюжим сердцем, ниже Уэльс, похожий на отломанный кусок хлеба, а за проливом острый нос Бретани. От Голуэя до этого носа тянулась цепочка точек. Дара пересчитала их пальцем, потому что глазам не доверяла. Тридцать. Возле каждой стоял номер, возле некоторых слова: «Круг, 4 км от дороги, спросить у Н.», «Менгир на частном поле, договориться», «Вода выше колена, нужны сапоги».

Тридцатая точка была в Бретани, под значком, который Дара узнала сразу, потому что видела его на открытках в любой сувенирной лавке: ряды камней, уходящие за горизонт. Карнак. Под ним, на всю ширину страницы, с нажимом, прорвавшим бумагу: «Успей до зимнего солнцестояния».

Она закрыла блокнот.

Она не верила в легенды. Двадцать лет в горах научили её уважать погоду, камень и усталость, и больше ничего. Горы не мстят и не награждают, они просто лежат, пока на них не встанет человек, и вот тогда начинается всё остальное: страх, ошибки, цена ошибок. Старики в пабах рассказывали про фей и королей под холмами, и она любила слушать это под пинту, когда рядом сидел Эйдан и смеялся в нужных местах. Но за двадцать лет она не встретила ни одного камня, который шевельнулся бы без помощи ледника.

Она поставила блокнот на каминную полку и достала телефон, чтобы открыть календарь, чего не делала с августа. До двадцать первого декабря оставалось сорок восемь дней.

Надо позвонить Шону, подумала она. Спросить, почему он принёс коробку сейчас, а не в сентябре, когда разбирали вещи. Она набрала три цифры и остановилась. В похоронном зале, у закрытого гроба, он сказал ей всего одну фразу. Не крикнул, не обвинил. Сказал почти вежливо, как говорят про погоду: «Ты вернулась, а он нет». И пошёл здороваться с родственниками. С тех пор эти слова лежали у неё под рёбрами так же уверенно, как ледоруб в рюкзаке: тяжёлые, острые, нужные, и избавиться от них было нельзя.

Она отложила телефон.

Около трёх ночи Дара вышла в кухню, села на стул у закрытого окна и сказала в стекло то, что говорила каждую ночь: «Я отпустила». Тихо, без нажима, так, чтобы услышала только она сама. Потом долго сидела и ждала, что кто-то ответит. Никто не отвечал.

Утром она снова взяла блокнот и перелистала до первой точки. Та стояла не за морем. Эйдан нарисовал маленький кружок на склоне холма, который Дара видела из кухонного окна каждый день, и подписал: «1. Одинокий камень. Начало. Проверь сама».

Холм за домом звали Лисьим. Четыреста метров над морем, пологий склон в вереске, овечья тропа, заросшая ежевикой, а на макушке серый камень в человеческий рост. Она приводила туда новичков на разминку. Туристы фотографировались рядом с кружками. Эйдан однажды вышел с ним на «ты» и сказал «привет, старина». Дара ещё посмеялась.

Это был единственный подъём, на который она выходила после августа. И то лишь до поваленной ограды на середине склона, откуда можно было развернуться, не чувствуя, что нарушила обещание, которого никому не давала.

Она оделась. У вешалки остановилась: её рюкзак висел там с августа, зашнурованный, в пыли. Она на него не посмотрела. Взяла куртку, фонарь и блокнот, сунула блокнот в карман и вышла.

Туман был низкий, в нём всё казалось ближе, чем есть. Овечья тропа расползалась под ногами. Дара шла медленно, с непривычки считая шаги, и с каждым шагом в ней нарастало давно забытое чувство, какое бывает перед хорошей работой, когда тело ещё не решило, сопротивляться ему или нет. На втором повороте сбилось дыхание. Колено запротестовало. Она сказала вслух: «Тихо», и колено, как ни странно, послушалось.

У ограды она остановилась по привычке. Внизу крыши, залив, серые силуэты лодок. На другой стороне залива, за невидимой сегодня водой, стояли горы. Те горы. Она не стала на них смотреть и пошла дальше.

Камень вырос из тумана внезапно, как растут вещи, которые знаешь слишком хорошо. Серый, в пятнах лишайника, чуть наклонённый к югу, будто кто-то тронул его плечом тысячу лет назад и пошёл дальше. Дара встала на расстоянии вытянутой руки.

— Ну, привет, — сказала она, и собственный голос показался слишком громким. — Старина.

Камень молчал. Разумеется. Она почувствовала себя глупо, и это было почти облегчением, потому что глупость понятнее всего остального, что с ней происходило. Она достала блокнот, прочитала «Начало. Проверь сама». Ни подсказки, ни ключа.

Она положила ладонь на камень.

Он был холодный и влажный, как любой камень в ноябре. Лишайник под пальцами был упругий, чуть склизкий. Дара подождала минуту, потом ещё одну. Где-то внизу заблеяли овцы. Она уже собиралась убрать руку, когда услышала звук.

Сперва ей показалось, что это ветер: низкий ровный шорох, будто кто-то медленно перебирает гальку на дне ручья. Потом шорох сложился в слова. Женский голос, тихий, почти шёпот, с хрипотцой после бессонной ночи:

— Я отпустила.

Дара отдёрнула руку.

Это были её слова. Её голос. Её интонация, та самая, с какой она каждую ночь произносила эти два слова в закрытое кухонное окно. Та же пауза перед последним слогом. Камень вернул ей её собственную ночь, три часа утра, холодный стул, стекло, которое не отвечает.

Она стояла и смотрела на него, а в голове стучала одна плоская и очень ясная мысль: в кухне никого не было. Окно закрыто. Дверь заперта. Она ни разу не говорила этого вслух днём, ни Шону, ни матери, ни врачу, к которому её отправили в сентябре и которому она соврала про бессонницу.

Холм был в двухстах метрах от её дома. Камень стоял здесь тысячи лет.

«Камни слушают дольше людей, — подумала она неожиданно спокойно, — и отвечают всегда с опозданием». Она не помнила, откуда взялась эта фраза. Но она показалась ей правдой, и от этого было страшнее, чем от самого голоса.

Домой она вернулась быстрее, чем поднималась. Остановилась перед вешалкой, сняла рюкзак, сдула пыль с чехла и расстегнула ремни. Спальник, горелка, газ, аптечка. Руки помнили всё сами, и она им не мешала. Телефон на кухне завибрировал: звонили из прокатной конторы, где она числилась внештатным гидом. Дара посмотрела на экран и сбросила вызов.

Потом села за стол и открыла блокнот на второй странице: «2. Камень-ладья. Озеро, 11 км на северо-запад. Идти пешком. Оставить что-нибудь».

Что-нибудь. Монету, ленту, пуговицу. Что оставляют камням те, кто в них верит? Она не верила. Она просто собиралась идти. Это совсем другая вещь, хотя разница между ними, как ни странно, становилась всё тоньше.

Она подошла к окну, всё ещё не домытому до конца, и посмотрела на холм. Туман поднялся, и на гребне хорошо был виден камень. Одинокий, чуть наклонённый, неподвижный.

Он слушает, подумала Дара.