Перевал

Инспектор Пелхэм сидел на краешке нашей скамьи, прямой, как будто аршин проглотил, и держал в руках кружку с чаем, словно это был официальный документ. Гаечный Ключ пристроился у него на колене. Пелхэм смотрел на кота с тихим ужасом, но не сгонял его.

— Закон запрещает присутствие животных в зоне приготовления пищи, — сказал он. — Но в данный момент мы, строго говоря, не в рабочем режиме.

— Спасибо, что напомнили, — сказал я.

— Я не напоминаю. Я констатирую.

Мэгги налила ему ещё чаю. Было три часа ночи. Метель за окном стихла, и на перевале стоял тот особенный предрассветный покой, когда кажется, что мир затаил дыхание.

— Вы сказали, что пришли не как инспектор, — напомнила она.

— Да. — Пелхэм отпил. Рука у него едва заметно дрожала. — Я хочу сказать несколько вещей. Сначала самое простое. Я нашёл миссис Руже.

— Дарлин? Ту, что пекла пирог?

— Мы познакомились на прошлой неделе. — Он поправил манжет. — Она пекла для меня три дня подряд. Я съел восемь пирогов. Это нарушение моей личной диеты. Но я не жалею. Она рассказала мне, как Нора заходила к ней в булочную и сидела за прилавком, потому что обожала запах теста. Я ничего этого не знал. Двадцать лет брака, а я не знал, что у моей жены есть любимая булочная.

Он замолчал. Мэгги тихо положила руку ему на рукав, и он не отдёрнул.

— Я пришёл поблагодарить, — сказал он. — Это первое. Второе. Я хочу сообщить, что жалоба, из-за которой я приехал в Сен-Реми, была сфабрикована.

— Мы так и думали, — сказал я.

— Мало думать. Я проверил. Письмо отправлено с корпоративного адреса компании «Хартли Фудс». Не с личной почты, а с серверов юридического отдела. Кроме того, формулировки взяты из внутреннего шаблона, который «Хартли» использует против конкурентов. Я не обязан был копать. Но я копал.

— Зачем? — спросила Мэгги.

— Потому что вы вернули мне Нору, — просто сказал он. — А я так воспитан, что, если мне что-то вернули, я возвращаю с процентами.

Он достал из внутреннего кармана тонкую папку и положил на стол.

— Это копия. Письмо с серверных логов. Выписка по счёту оптового склада «Брюль и сыновья». Склад получил от «Хартли Фудс» перевод в двадцать тысяч долларов с комментарием «особая услуга». Через два дня владелец склада отгрузил вам гнилые персики. — Пелхэм поднял глаза. — Оригиналы переданы в прокуратуру штата. Я не знаю, что они решат. Но у вас есть копия, мистер Рурк. Она может пригодиться.

Я смотрел на папку и не мог подобрать слов.

— Вы… сделали это сами?

— Это моя работа, — сказал Пелхэм. — Защищать общественное питание от тех, кто его портит. Просто раньше я думал, что портят его мелкие нарушители. Оказалось, что есть и крупные.

Мэгги тихонько фыркнула. Я посмотрел на неё, на инспектора, на кота, и внезапно мне захотелось обнять всех троих сразу. Не стал, конечно. Пелхэм бы заполнил протокол.

— Третье, — сказал он. — Серый седан.

Мы оба напряглись.

— Вы его видели? — спросила Мэгги.

— Дважды. Один раз на трассе в Техасе, второй — позавчера на заправке. Я записал номер. — Он положил на стол листок. — Машина зарегистрирована на фирму-однодневку в Делавэре. Дальше следы теряются. Могу сказать лишь, что это не «Хартли Фудс». Они действуют иначе: громко и через юристов. Тот, кто водит седан, молчит.

— Он помахал нам, — сказал я. — На перекрёстке под Лос-Сантос. Рукой.

— Я не знаю, что это значит, — сказал Пелхэм. — Но мне это не нравится.

В фургоне стало тихо. За стеклом, сквозь тонкую пелену инея, вдруг показалась серая полоска рассвета.

— Четвёртое, — сказал Пелхэм, поднимаясь. — И последнее. Перевал закрыт не просто так. На рассвете сюда придёт бригада лавинной службы, будут сбрасывать лишний снег. Взрывами. Через час вы окажетесь в зоне риска.

— Мы можем уехать вниз.

— Можете. Но я знаю, что вам нужно наверх. У вас осталось менее двадцати дней и три адреса. — Он улыбнулся. Тонко, краешком рта, так, будто сам удивился этому движению. — Я могу сопровождать вас через перевал. У меня есть разрешение, как у представителя власти, проверяющего передвижные точки на ответственных маршрутах. Кроме того, у меня трос и полноприводный автомобиль. Формально это нарушение нормы про обязательный регламент безопасности. Но пункт 9.1 предусматривает исключения для оказания помощи.

Мэгги засмеялась, и смех у неё получился чуть истерический. Я протянул инспектору руку.

— Мистер Пелхэм.

— Просто Уинтроп, — сказал он. — Раз уж мы оказались в одной лавине.

Лавинная бригада прошла к рассвету: три человека в оранжевых куртках, с рациями. Начальник бригады, увидев на дороге инспектора, выпрямился и отдал честь, словно перед ним был генерал. Через десять минут над перевалом дважды ударило глухо, раскатисто, и с вершины, как белая занавеска, поползла лавина. Мы стояли на безопасном расстоянии и смотрели. Это было красиво, пугающе и совершенно безразлично к человеческим планам.

В девять утра перевал открыли.

Пелхэм ехал впереди на старом бордовом универсале, который он называл «рабочей лошадкой». Берта плелась следом на цепях, ревела на подъёмах, чихала на поворотах. Дорога вилась по склону, сверху нависали снежные карнизы, а слева, под самым колесом, зияла пустота такой глубины, что дна не было видно.

— Не смотри вниз, — сказала Мэгги.

— Я не смотрю.

— Ты смотришь.

— Я смотрю только на спину Пелхэма.

— Это хорошая спина.

— Правда?

— Надёжная.

На самой вершине перевала, там, где дорога выходила на плоскую седловину, Берта вдруг дёрнулась, завизжала и поползла вбок. Колёса прокрутились, не зацепившись за наледь. Я вдавил тормоз. Фургон развернуло боком и медленно, торжественно потащило к краю.

— Рурк! — закричала Мэгги.

— Держись!

Мир остановился. В зеркале заднего вида я увидел только белое поле, а перед лобовым стеклом, прямо под носом у Берты, чёрную пропасть.

А потом сзади что-то дёрнуло, и фургон вздрогнул всем корпусом, как лошадь, которую схватили за уздечку. Он остановился. Мотор захлебнулся. В кабине повисла тишина.

— Рурк, — сказала Мэгги шёпотом. — Мы живые?

— Кажется.

— Хорошо. Тогда, пожалуйста, выйди и посмотри, что нас держит. Я боюсь.

Я открыл дверь. Прямо под колесом лежала узкая снежная кромка, а за ней обрыв. Метрах в трёх сзади, натянутый, как струна, шёл буксирный трос. Он тянулся к бордовому универсалу, который стоял на ровном месте боком, упираясь в наст всеми четырьмя колёсами. За рулём сидел Пелхэм. Он высунул голову из окна и сказал деловито:

— Не двигайтесь. Я вас вытяну на счёт три. Раз. Два…

— Три! — заорал я.

— Нет. На счёт три я начну. Подождите.

Он включил заднюю передачу. Универсал взревел. Трос зазвенел. Берта сдвинулась на сантиметр, на другой, медленно, с мучительным скрежетом выползла на твёрдое.

Когда все четыре колеса встали на дорогу, я выбрался наружу и сел прямо в снег. Меня трясло. Мэгги выскочила следом, бросилась ко мне, и мы обнялись, как люди, которые только что чудом остались живы. Это не было романтично. Это было просто необходимо.

Пелхэм вылез из машины и подошёл, отряхивая колени.

— Вы нарушили пункт 3.4 Правил дорожного движения: превышение безопасной скорости на заснеженном участке, — сказал он. — Но поскольку вы остались живы, штраф я не выпишу.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Это моя работа. Кроме того… — Он замялся. — Мне было бы неприятно, если бы вы упали. Я успел привязаться к коту.

Десятый адрес находился в двух километрах за перевалом, в бревенчатой хижине на краю лавинной станции, одинокой, как точка в конце предложения. Дым из трубы поднимался прямой серой струёй. На крыльце стояли огромные меховые сапоги, а на дверях висела табличка, нарисованная от руки: «Не стучи. Если надо, заходи. Если не надо, тоже заходи».

В хижине сидел у печки худой старик с белой бородой до груди и глубоко посаженными глазами. Он был одет в клетчатую рубаху и вязаную жилетку, а в руках держал кружку, из которой шёл запах лесных трав.

— Гидеон Фарр? — спросила Мэгги.

— Он самый. Заходите. Вы от Марго. Она оставила для вас в кладовке мешок картошки, так что берите.

— Мы приехали не за картошкой, — сказал я. — У нас горячий суп.

— Я знаю. Я вчера слышал, как поёт ветер. Он говорит, что к вечеру кто-то придёт. Я сначала думал, что это лавина. — Он усмехнулся. — Оказалось, что вы.

Мы разогрели на его печке ячменную похлёбку с лесными грибами и копчёным салом, густую и тёмную, как земля после дождя. Пелхэм, вопреки регламенту, остался на пороге и деликатно отвернулся к окну. Гидеон ел медленно, не торопясь, обжигаясь.

— Знаете, — сказал он между ложками, — я ведь был певцом. Давно. В опере. Баритон.

— Вы? — Мэгги изумилась.

— Не смейтесь. У меня были партии, поклонники, цветы. А потом голос ушёл. Просто ушёл, как кошка, которая решила сменить хозяина. Я уехал сюда, в горы, потому что мне было стыдно. И перестал петь. Тридцать лет не пел. А ещё… забыл арию. Ту самую, которую пел в последний раз. Ни одного такта не мог вспомнить. Как будто её у меня выдернули.

Он поставил кружку на стол. Помолчал.

Потом закрыл глаза, и в хижине повисла странная тишина.

А потом он запел.

Это было не то, что я ожидал. Голос у него был не оперный, не громкий. Низкий, хрипловатый, с трещинкой, как у старого колокола. Но каждая нота ложилась в воздух так, что хотелось замереть. Он пел по-итальянски, медленную, тёмную, печальную арию, в которой, кажется, мужчина прощался с чем-то огромным. Хижина превратилась в зал, где слышно, как оседают пылинки.

На последней ноте дрогнуло стекло.

Гидеон открыл глаза.

— Это была моя, — сказал он тихо. — Я думал, она потерялась, а она просто ждала.

Пелхэм, стоявший у окна, достал платок. Высморкался с чувством, громко, как человек, у которого нет больше сил держать лицо. Мэгги плакала открыто. А я сидел и думал: интересно, помнит ли хоть кто-нибудь, что в этот момент нас всех пытались убить лавиной.

— Спасибо вам, — сказал Гидеон. — Передайте Марго… Нет. Вот. — Он вынул из кармана вязаной жилетки засушенный цветок эдельвейса. — Это ей. Если найдёте.

— Если найдём? — переспросил я.

— Она ушла вперёд, — сказал Гидеон, глядя в огонь. — Я видел, как она поднималась по этой дороге в апреле. Одна, с палкой. Я хотел остановить, сказал: «Марго, тебе нельзя». А она засмеялась и ответила: «Мне, Гидеон, как раз можно. У меня теперь только дорога».

В тетради появилась строка «Принято. Г. Ф.» с отпечатком большого пальца, пахнущим дымом и хвоей. Под ней ещё одна, едва заметная: «Двенадцатый адрес самый трудный. Там тебя ждут не ради еды. Не бойся».

Я долго смотрел на эти слова.

— Что это значит? — спросил я вслух.

Тетрадь, как обычно, не ответила. Но Пелхэм, прислонившийся к косяку, сказал очень тихо:

— Мистер Рурк. Я работаю с законом, а не с загадками. Но, как мне кажется, ваша тётя всё это время вела вас не к людям. А к тому, что вам нужно вспомнить самому.