Последний адрес

Одиннадцатый адрес оказался самым весёлым.

В глинобитном домике у реки жили две восьмидесятилетние сестры-близнецы, Цецилия и Беатрис Лопес, похожие друг на друга, как две капли киселя. Они встретили нас на пороге одновременно, одновременно протянули руки за тарелкой и одновременно сказали: «Нам одну на двоих, мы всё делим». Мэгги налила им суп из жёлтой кукурузы с красным перцем, и сёстры съели его, не сводя глаз друг с друга.

— Беатрис, — сказала одна, опустив ложку.

— Цецилия, — сказала другая.

— Ты старшая!

— Нет, ты!

— Нет, я помню! Мама сказала, что ты вышла на две минуты раньше!

— Так я старшая?

— Ты старшая!

Они обнялись, смеясь и плача. Семьдесят девять лет они спорили, кто из них родился первой, и каждая была уверена, что младшая именно она. Теперь, наконец, всё прояснилось. Беатрис оказалась старшей. Цецилия торжествующе объявила, что теперь имеет полное право командовать, а Беатрис обиделась и потребовала пересчёта. Мы оставили их на пороге, ссорящихся с наслаждением, и тихо вышли.

— Сколько осталось? — спросил я.

— Одна. — Мэгги закрыла тетрадь. — Санта-Лусия.

Санта-Лусия лежала в долине между красными холмами, как горсть глиняных игрушек, оставленных на ладони. Приземистые дома цвета охры и корицы, плоские крыши, узкие улицы, ведущие к центральной площади с белой церковью и старыми тополями. С крыш свисали гирлянды из сушёного красного перца. Над площадью уже висели рождественские огни, ещё не зажжённые, а вдоль стен домов выстроились ряды бумажных фонариков с песком и свечами.

Пелхэм ехал за нами до самого въезда в город. Остановив бордовый универсал на обочине, он вышел, одёрнул пиджак и подошёл к окну Берты.

— Я останусь на сутки, — сказал он. — Проверю документы на фургон и заодно… удостоверюсь, что вы доберётесь до адреса. Не возражаете?

— Мы счастливы, — сказал я.

— Не стоит. — Он покраснел. — Это профессиональный интерес.

Росарио Медина жила в самом конце улицы Ангела, в доме с синими дверями и старой абрикосовой аллеей. Она вышла на крыльцо в чёрном платье и красной шали, маленькая, прямая, с лицом, на котором каждая морщинка была аккуратно выведена, как линия на карте. Ей было лет семьдесят пять. Глаза были живые и очень быстрые.

— Калеб Рурк, — сказала она. — Племянник. Я ждала тебя с апреля.

— Вы знали…

— Я знала, что ты придёшь. — Она посмотрела мимо меня на Мэгги, кивнула. — Мэгги Тиллман. Марго рассказывала. Ты та, что готовит с закрытыми глазами. Заходите.

Мы вошли в прохладный дом, пахнущий воском и сушёными травами. На стенах висели фотографии: молодые лица, старые лица, свадьбы, праздники. На одной, в рамке из жестяных звёзд, стояли две молодые женщины на фоне фургона. Я узнал Берту, только новую, ярко-бирюзовую, с чистой надписью «У Марго». Одна из женщин была моя тётя. Вторая, наверное, Росарио. Они смеялись, обнявшись, и у обеих в волосах торчали цветки.

— Мы познакомились сорок девять лет назад, — сказала Росарио, заметив, куда я смотрю. — Она приехала в Санта-Лусию с этим фургоном и сломанным мотором. Я была тогда девчонкой. Я починила ей мотор. Она накормила меня ужином. С тех пор мы дружим. Дружили.

— Дружили?

— Дружим, — поправилась она твёрдо. — Дружим. Не надо делать из меня плакальщицу.

Двенадцатое блюдо Мэгги готовила на плите Росарио: красные тамалес с мясом и можжевеловой золой, в кукурузных листьях, запечённых на огне. Дом наполнился запахом настолько густым и тёплым, что я вспомнил кухню над «Солью и ветром». Росарио сидела за столом, подперев щёку кулаком, и смотрела, как Мэгги раскладывает на тарелки дымящиеся свёртки.

— Горячие, — сказала Мэгги.

— Я знаю. Она велела не торопить.

Росарио развернула лист, поднесла к лицу, вдохнула. Закрыла глаза.

— Абрикос, — сказала она.

— Что?

— Мы посадили абрикос. Вот там, у забора. — Она открыла глаза, и в них стояли слёзы, но голос оставался твёрдым. — Двадцать лет назад. Марго сказала: «Это дерево будет ждать, пока я вернусь». Я забыла. Нет, я не забыла, что мы его сажали. Я забыла, что она пообещала. Что она сказала. «Когда оно даст первый урожай, я принесу сюда мальчика». Это про тебя.

Я сглотнул.

— Дерево давало урожай?

— Каждый год. Только мальчика не приводили. — Она улыбнулась. — Я думала, что она передумала.

Мы вышли в сад. Абрикосовое дерево стояло у забора, голое, чёрное, с узловатыми ветвями, на которых не было ни одного листа. Над ним висел тонкий месяц. Я положил руку на кору. Холодная, шершавая, и в то же время будто живая.

— Она говорила, что ты придёшь вечером в ноябре, — тихо сказала Росарио. — Что тебе не понравится запах. Поэтому я не пекла сегодня ничего сладкого.

— Где она? — спросил я.

Росарио посмотрела на меня долго и внимательно.

— Была здесь в мае. Сидела на этой скамейке. Сказала: «Пусть он сам решает, Рози. Я больше не имею права». И ушла. Куда, не сказала. Но я думаю, что она не умерла. Люди, которые прощаются так, не умирают. Они просто идут дальше.

В тетради появилась последняя строка: «Принято. Р. М.» Двенадцатая. Рядом с отпечатком пальца, пахнущим абрикосовым цветом. Мэгги поднесла тетрадь к лампе и вдруг тихонько вскрикнула.

— Что? — спросил я.

— Страница. Она сдвинулась.

Я посмотрел. Последняя страница, «Для Калеба», открылась сама. Строка с рецептом супа светилась в свете лампы ярче остальных. Под ней проступили две новые строчки: «Двенадцать есть. Остался один. Ты знаешь, какой».

Я захлопнул тетрадь и услышал, как за воротами заскрипели тормоза.

К дому Росарио подъехали две машины: чёрный внедорожник и полицейский пикап. Из внедорожника вышли двое мужчин в серых пальто. Из пикапа выбрался шериф в коричневой форме, усатый, грузный, с видом человека, которому очень не хочется делать то, что он собирается делать.

Третьим вышел Гилберт Вэнс.

Он был в светлом кашемировом пальто, с новой стрижкой, с улыбкой, настолько безупречной, что на неё хотелось надеть пломбу. Он нёс в руке кожаную папку.

— Калеб! — сказал он тепло. — Как приятно видеть вас живым и здоровым. Мне сказали, вы одолели перевал. Поздравляю.

— Вэнс, — сказал я. — Какими судьбами?

— Деловыми. Позвольте представить: адвокат компании мистер Корнелиус Крайтон. И шериф Эрнандес, любезно согласившийся помочь с формальностями.

Шериф кашлянул и отвёл глаза.

— В чём дело? — спросила Мэгги, выходя на крыльцо с Дугласом в кармане.

— Дело в недоразумении, — сказал Вэнс. — Видите ли, мисс Рурк, ваша тётя, в последние месяцы жизни, составила дополнительную доверенность. Согласно которой права на фургон, тетрадь и все связанные с ними рецептурные материалы передаются доверенному лицу. То есть мне.

Он открыл папку и извлёк лист бумаги, скреплённый нотариальной печатью. В правом нижнем углу красовалась подпись: «М. Рурк». Крупная, с размашистым росчерком.

— Доверенность датирована двадцатым ноября, — сказал Вэнс. — То есть составлена уже после смерти мисс Рурк. Что, впрочем, объяснимо: она сохраняла силу в рамках траста, оформленного заранее. Всё абсолютно законно.

— После смерти? — тихо спросил я.

— Конечно. — Вэнс вскинул брови. — Или вы всё ещё надеетесь?

Я не ответил. Шериф Эрнандес откашлялся.

— Мистер Рурк, — сказал он. — У меня нет выбора. Документ оформлен нотариально. Я должен изъять фургон и тетрадь до разбирательства. Это временная мера.

— Нет, — сказала Росарио.

Она стояла в дверях, маленькая, в красной шали, и лицо её было каменным.

— Росарио, — мягко начал шериф.

— Нет, Хуан. Покажи мне бумагу.

Шериф замялся и передал ей лист. Росарио взяла его двумя пальцами, как берут дохлую мышь. Прочитала. Потом поднесла к глазам подпись и стала разглядывать её со страшным вниманием.

— Это не её подпись, — сказала она.

— Простите? — вежливо сказал Крайтон.

— Не её, говорю. Марго сломала правую руку в девяносто шестом, в Альбукерке, на кухонной плите. Рука срослась, но пальцы больше не слушались. С тех пор она подписывается левой. Всегда левой. Левша из неё получилась такая, что без слёз не взглянешь: все буквы заваливаются назад, как пьяные. А тут, смотрите, ровно. Красиво. Красивее, чем она умела, даже когда была молодой. — Росарио подняла глаза. — Это подделка, мистер.

Вэнс не изменился в лице, но голос у него стал немного суше.

— Вы можете это доказать?

— Я могу принести пятнадцать писем за последние двадцать лет, — сказала Росарио. — Все с её подписью. Левой рукой.

— Это не доказательство подлинности.

— Нет, — сказала она. — Но это основание для экспертизы.

Шериф Эрнандес с облегчением вздохнул.

— Тогда так, — сказал он. — Экспертиза займёт пару дней. Фургон остаётся под временным арестом. Тетрадь под охраной. Завтра в полдень, на площади, у нас сходка по поводу праздника. Мировой судья будет там. Пусть разберёт при людях, чтобы никто не говорил, будто в Санта-Лусии творится беззаконие.

— Это возмутительно, — сказал Крайтон. — Мы настаиваем…

— Настаивайте на здоровье, — сказал шериф. — Но у нас так принято.

Вэнс улыбнулся.

— Конечно, — сказал он. — Мы придём. Калеб, вы же не возражаете? Всё ведь решится по закону.

— Не возражаю, — сказал я.

Они уехали. Вэнс сел в чёрный внедорожник и помахал нам рукой, точно так же, как махал человек в сером седане под Лос-Сантосом. Я заметил это совпадение и тут же отбросил: не он, не тот.

Росарио вернулась в дом, и там вдруг её плечи опустились, а руки задрожали.

— Простите, — сказала она. — Я всю жизнь не любила нотариусов.

Мэгги обняла её. Из бордового универсала вылез Пелхэм, который, оказывается, всё слышал, и достал из багажника ту самую тонкую папку.

— Завтра я выступлю, — сказал он. — И предъявлю всё, что собрал. Но этого недостаточно. Нужно, чтобы он сам себя выдал.

— Как? — спросила Мэгги.

— Не знаю.

Все посмотрели на меня. Я сидел на ступеньке, держа в руках тетрадь, которая вдруг стала удивительно тяжёлой. Перелистал до последней страницы. «Для Калеба». Рецепт, написанный быстрым, летящим почерком.

Росарио села рядом.

— Она не просила меня говорить тебе, что делать, — сказала она. — Она просила только передать, что решение принадлежит тебе.

— Я знаю.

— Тогда решай.

Я посмотрел на абрикосовое дерево, чёрное, голое, терпеливое. Двадцать лет оно ждало мальчика. Мальчика, который забыл, куда его зовут.

— Мэгги, — сказал я. — Если я приготовлю его завтра. При всех. Ты будешь рядом?

— Рядом, — сказала она. — Только не вмешаюсь.

— А если Вэнс…

— Вэнс получит то, что заслужил, — сказал Пелхэм. — Это будет наилучшим вариантом.

Я закрыл глаза. Двадцать лет я не помнил крыльца. Не помнил отцовских рук. Не помнил, как просил его остаться. И вдруг понял, что боюсь не боли, а совсем другого: боюсь, что без неё я стану лёгким, совсем пустым, и некому будет злиться. Злость была моим домом шесть лет.

— Я приготовлю, — сказал я. — Завтра. В полдень. На площади.

Тетрадь на моих коленях потеплела. Совсем чуть-чуть, как рука, которая сжала мою в темноте. И из-под обложки донёсся запах дождя.