Получатель

Богумила Шторха нашли на берегу у старого пирса. Он сидел на перевёрнутом ящике, держал в руках жестяную коробочку с мятными леденцами и смотрел на воду. Когда Тибор Надь подошёл с наручниками, Шторх поднялся сам и протянул руки.

— Я так и думал, — сказал он. — Двенадцать лет думал, что этим кончится. Странно, что не раньше.

— Вы признаёте кражу девяти слитков? — спросил Тибор.

— Признаю. И что украл, и что продал, и что подложил госпоже Ковач. Пишите всё. — Он повернулся к Дане. — Прости. Это не оправдание, но я не хотел, чтобы тебя тронули. Я рассчитывал, что до тебя не дойдёт.

— Вы не понимаете, — сказала Дана. — Дело не в том, дойдёт ли. Вы использовали меня. Двенадцать лет я вам верила.

Шторх опустил глаза. Он ничего не ответил.

К шести часам «Мелузина» подцепила почтовый вагон и тронулась в последний путь, к Будапешту. Тибор оставил двоих людей присматривать за Шторхом в служебном купе, а сам вместе с остальными собрался в вагоне-ресторане. Радим поставил на столы чашки с горячим кофе и пирожки с маком. За окнами уже виднелась бледная полоска света.

Здесь были все. Дана с перевязанной ладонью, Лукаш с лиловым синяком на скуле, Элиас, не расстающийся со свёртком, Тибор с двумя помощниками. Сонные студенты у дальнего столика. Паулина Мразек со своей клетчатой сумкой. Ирена Лангер с чашкой молока. И в самом углу, у окна, сидела Агнеш Варга и вязала серую полоску, в которую были вплетены тонкие металлические нити.

— Господа, — сказал Тибор, вставая. — До Будапешта сорок минут. Свёрток должен быть доставлен до рассвета. Адрес на бирке известен. Но получателя мы по-прежнему не знаем. Госпожа Ковач, вы хотели что-то сказать.

Дана вышла вперёд. Она держала в руке бирку, которую развязала с настоящего свёртка и пока не отдавала никому.

— Я перечитывала это всю ночь, — сказала она. — «Будапешт, улица Лантош, девять. Адресат на месте. Срок: до рассвета». Я думала, что «на месте» значит: в Будапеште, по адресу. Но слиток тянется к своему получателю. А получателя мы всё время искали на улице Лантош.

— Значит, он не там, — сказал Лукаш.

— Он на этом поезде. — Дана положила бирку на стол. — «На месте» значит: адресат уже в пути. Уже здесь. Уже рядом со свёртком.

В вагоне-ресторане повисла тишина. Студенты переглянулись. Паулина прикрыла рот ладонью. Ирена поставила чашку.

— Но все пассажиры нашего вагона известны, — сказал Тибор. — Я проверял документы лично.

— Да, — кивнула Дана. — Но вы проверяли документы. А не руки.

Она повернулась к Элиасу.

— Господин Бранд. Можно?

Он поднялся и протянул ей свёрток. Дана приняла его осторожно, как принимают спящего ребёнка. Гул под бумагой был тёплым и ровным. Она пошла по вагону-ресторану, не торопясь, останавливаясь у каждого столика.

У студентов гул остался прежним. У Паулины Мразек тоже. У Ирены Лангер он слегка дрогнул, но она засмеялась: «Это моя соль второй октавы». У бармена Радима стих, будто кто-то прикрыл его ладонью: шумела кофемашина.

Дана шла дальше. К дальнему окну. К пожилой женщине в сером платке, вязавшей на ходу.

Когда она остановилась в метре от неё, гул вдруг взлетел. Он стал звонким, чистым и высоким, как голос колокольчика, и вся комната, казалось, наполнилась им. Кофе в чашках дрогнул кругами. Радим выронил стакан.

— Агнеш Варга, — сказала Дана.

Старуха подняла глаза. Они были светлыми, спокойными, и в них не было ни испуга, ни удивления. Только усталая, глубокая ясность, как у человека, который слишком долго ждал, чтобы удивляться.

— Здравствуй, Дана, — сказала она. — Я думала, что ты догадаешься раньше.

— Вы получатель, — сказала Дана.

— Я отправитель, — ответила Агнеш. — И получатель. Это одно и то же.

Она отложила вязание.

— Мне семьдесят восемь лет, — сказала она. — Сорок лет назад я была мастером Гильдии. Одним из лучших, говорили. Я умела плавить слова так, что они пели. Но в один год мой муж, Тамаш, поехал в Прагу и не вернулся. Поезд сошёл с рельсов под Брно. И я не успела сказать ему то, что нужно было сказать утром, когда он уходил.

Она замолчала. Никто не двигался.

— Я целый год пыталась это слово расплавить. Не получалось. Оно не плавилось, потому что я не хотела его отпускать. А потом, в годовщину, на этом самом поезде, всё получилось. В вагоне, ночью, в купе под номером шесть. Я расплавила слово и положила в шкатулку. Но отправить не смогла. Мне было страшно, что если я его прочту, то ничего не останется.

— Что это за слово? — спросил Элиас.

— «Отпускаю».

Тишина стала такой густой, что слышно было, как шумит за окном ветер.

— Сорок лет я ездила каждый год в эту ночь, — продолжала Агнеш. — Брала термос, вязала и ждала. Просто ехала. А в этом году поняла, что больше не могу. Мне семьдесят восемь. Я хочу умереть спокойно. Поэтому решила: отправлю его себе. Через Тихую почту, чтобы пришло, как приходит чужое слово, и чтобы я наконец услышала его так, как нужно. До рассвета, в день, когда мне положено его принять.

— Но почему он оказался в служебном купе? — спросила Дана.

— Я отдала шкатулку почтальону в Праге, на перроне. Очень вежливому господину с усами. Он сказал, что доставит до Будапешта.

Все взгляды обратились к двери, за которой сидел Шторх.

— Он украл у меня и этот год, — сказала Агнеш очень тихо. — Но сегодня рассвет всё равно придёт.

Дана посмотрела на свёрток в руках. Потом на старуху. Потом на Тибора Надя, который стоял неподвижно и слушал.

— Господин Надь, — сказала она. — Это слово относится к грузу без права доставки?

— Формально да. Мастер не вправе плавить собственное слово. — Тибор помолчал. Он смотрел на Агнеш, и в лице у него что-то менялось, не быстро, а медленно, как лёд весной. — Но формально, госпожа Ковач, мне тоже нельзя было десять лет молчать о том, что я сам когда-то не сказал матери.

Он коротко вздохнул и убрал латунный прибор в карман.

— Передайте ей свёрток, — сказал он.

Дана подошла к Агнеш и вложила свёрток в её руки. Бумага под пальцами старухи стала ещё теплее. Гул смолк. Всё в вагоне-ресторане смолкло. И в этой тишине Агнеш Варга сказала спокойно, почти шёпотом:

— Не сейчас. Подожду солнца.

За окном небо уже светилось розоватой полосой над равниной.