Ответ

— Я всегда прихожу с ящиком, — сказал Эльмквист. — Ты просто не любишь подарки.

Он поставил ящик на светящийся пол, аккуратно, как ставил его всю ночь, и выпрямился. Свет щели падал на его лицо сбоку, и оно казалось высеченным из бледного камня. Он не смотрел на Маттиаса. Он смотрел только на Астрид, и в его взгляде не было злобы, не было торжества, а было что-то, что трудно назвать одним словом: усталое, жадное, почти нежное внимание человека, который двадцать лет шёл к одной вещи и вот теперь увидел её совсем близко.

— Ты постарела, — сказал он. — Это красиво.

— Ты нет, — ответила она. — Это страшно.

— Я берёг себя.

— Ты берёг то, что не стоит беречь.

Они стояли друг против друга, и Маттиас вдруг ясно понял, что не нужен им. Что эта встреча готовилась двадцать лет и что ему отведена роль свидетеля, не больше. Он сделал шаг назад, потом остановился: нет, не так. Он был не просто свидетелем. Он был тем, кого эти двое ждали, каждый по-своему. И если сейчас отойти, то уходить придётся снова.

— Бальтазар, — сказала Астрид тихо. — Остановись. Ты уже достаточно сделал.

— Я ещё ничего не сделал. — Он наклонился над ящиком, поднял крышку, и одиннадцать линз вспыхнули одновременно, залив площадку золотым, зелёным и голубым. В глубине каждой двигалась тень. — Я двадцать лет собирал это. Каждая линза это человек, который не стал растерянным, не стал забытым, не стал мёртвым. Они здесь, со мной. Я их сохранил. А теперь… — Он выпрямился и протянул руку к щели. — Теперь я открою дверь. Не как ты, Астрид, не молча, не ценой одиночества. Я открою её по-другому. С ними. Мы пройдём вместе.

— Это не дверь, — сказала она. — Это конец. Ты не понимаешь.

— Понимаю лучше тебя. Это свобода.

— Это пустота.

— Это одно и то же.

Он сказал это просто, без вызова, и Маттиас, слушая, вдруг подумал о том, что это, может быть, единственная правдивая фраза, которую Эльмквист произнёс за всю ночь. Он действительно верил, что свобода и пустота одно и то же. Он пришёл к этому одинокой дорогой, и на каждом шагу оставлял кого-нибудь, чтобы стало легче.

— Хватит, — сказал Маттиас.

Он не повысил голос. Но в воздухе что-то дрогнуло, как струна, которой коснулись пальцем. Эльмквист медленно обернулся.

— Вы всё ещё здесь, мистер Холм? — спросил он. — Я думал, вы уже разбились о скалу.

— Я пилот, — ответил Маттиас. — Мы не разбиваемся. Мы приземляемся жёстко.

— Остроумно. — Эльмквист слегка улыбнулся. — Что вам нужно?

— Чтобы вы отпустили их.

— Кого?

— Всех. Ящик, линзы, людей. Верните свет туда, откуда взяли. Дайте им дойти домой.

— Они дома. Они у меня.

— Они не у вас, — сказал Маттиас. — Они в ловушке. Вы не сохранили их, вы их спрятали. Спрятали, потому что боялись услышать, что они скажут. Вы не оглядывались двадцать лет, потому что за вашей спиной стояли пятнадцать человек, и каждый смотрел вам в затылок.

Эльмквист побледнел. Не сильно, не резко, но на лице у него что-то дрогнуло, как рябь на воде от брошенного камешка. Он открыл рот и тут же закрыл.

— Это неправда, — сказал он.

— Тогда оглянитесь.

Секунду стояла тишина. Потом Эльмквист медленно, очень медленно повернул голову. Но не к Маттиасу и не к Астрид, а в сторону, назад, туда, откуда он пришёл. И Маттиас вместе с ним посмотрел на лестницу.

На ступенях, одна над другой, стояли люди.

Он узнал их не сразу, потому что видел их только на миг. Мужчина с рыжей бородой и фотоаппаратом на шее. Женщина в красной куртке с коротко стриженными волосами. Бледный юноша, опирающийся на плечи двоих друзей. Женщина в платке, держащая детскую варежку. Лысый мужчина с карандашом за ухом. Все они шли вверх по светящейся лестнице, и за ними шла другая, совсем уж странная процессия: люди из линз. Их было одиннадцать, и они не стояли, а шли тоже, бесшумно, как идут сны, с лицами, повёрнутыми к Эльмквисту. Они не угрожали. Они просто смотрели.

— Вы привели их, — прошептал он. — Вы все.

— Не мы, — сказала Астрид. — Они сами. Им надоело ждать.

Эльмквист попятился. Лицо его исказилось, и в какую-то секунду Маттиас увидел за вежливой маской то, что скрывалось под ней двадцать лет: страх. Простой, голый, детский. Страх человека, который всю жизнь бежал от собственной тени и вдруг обнаружил, что тень догнала.

— Нет, — сказал он. — Нет. Я не позволю. Я столько лет…

Он рванулся к ящику, схватил его обеими руками, прижал к груди. Линзы вспыхнули ослепительно, и золотой свет хлынул на площадку, смывая все цвета. Маттиас зажмурился. Когда открыл глаза, Эльмквист уже стоял у самого края разрыва, с ящиком в руках, и белый свет щели лежал на его лице.

— Я сделаю это без вас! — закричал он. — Без вас всех! Мне не нужны опоры, не нужны свидетели, не нужен никто!

Он занёс ногу над щелью.

— Маттиас, — сказала Астрид. Голос у неё был спокоен, и Маттиас вдруг понял, что именно этого спокойствия ждал двадцать лет. — Сейчас. Отвечай.

Он вышел на середину площадки.

Теперь, когда решение пришло, всё стало удивительно просто. Никакой борьбы, никакой внутренней бури. Только лёгкая пустота внутри, как перед посадкой, когда двигатели сбавляют обороты и земля поднимается навстречу. Он вдохнул, поднял голову и громко, на всё небо, так чтобы слышали все ступени, сказал:

— Говорит Маттиас Холм, пилот службы спасения города Тромсё. Принимаю позывной «Сольвик».

Свет вокруг дрогнул. Нить, дрожавшая между ладонями Астрид, вспыхнула ярче, и в её сиянии по всем ступеням мира побежали золотые искры.

— Моё имя Маттиас Холм, — продолжал он. — Мне тридцать четыре года. Всю жизнь я уходил первым. Уходил с причалов, с вокзалов, из больничных палат. Уходил, пока меня не попросили остаться. Уходил, потому что боялся, что не смогу вернуться. И думал, что это называется свободой.

Он помолчал. Ветер стих. Над площадкой стояла такая тишина, что слышно было, как где-то далеко внизу бьётся о камень море.

— Я оставляю здесь привычку уходить. Не как жертву, не как наказание. Как вещь, которая больше мне не нужна. Я возвращаюсь, и я остаюсь. У меня есть сестра. Есть диспетчер, которая записывает точку возврата. Есть начальник, который боится за меня. Есть те, кто ждёт. Я возвращаюсь не потому, что должен. Потому что хочу.

Он замолчал.

В тот же миг щель за спиной Эльмквиста дрогнула и начала сужаться. Не взрывом, не вспышкой, а плавно, тихо, как закрываются лепестки цветка на закате. Белый свет угас, и на его месте осталась ровная, тёмная синева неба. Нить между ладонями Астрид растаяла, и женщина опустила руки.

— Принято, — сказала она.

Голос её сломался, и по щекам потекли слёзы. Она смеялась и плакала одновременно, как плачут люди, которые долго носили тяжёлую ношу и наконец поставили её на землю. Седые волосы упали ей на лоб. Она протянула руки, и Маттиас шагнул к ней, и они обнялись коротко и неловко, как обнимаются товарищи после аварии.

— Двадцать лет, — шептала она ему в плечо. — Двадцать лет я ждала этих слов.

— Знаю, — сказал он. — Я слышал.

За их спинами раздался крик.

Эльмквист стоял на краю площадки, с ящиком в руках, и пол под его ногами исчезал. Светящаяся поверхность плавилась, расходилась в стороны, и в образовавшемся провале мелькали огни далёкой земли. Он дёрнулся, пытаясь отступить, но ступени больше не держали его. Не потому что их стало меньше, а потому что они перестали принимать его вес. Он никогда никого не держал, и теперь ни одна ступень не хотела держать его.

— Помогите! — закричал он, и в голосе его впервые прозвучало что-то человеческое. — Астрид! Помоги!

Она смотрела на него с расстояния нескольких шагов. Лицо её было спокойным и очень печальным.

— Я бы помогла, — сказала она. — Но ты не просишь о помощи. Ты просишь о том, чтобы я снова стала опорой.

— Пожалуйста!

— Нет, Бальтазар.

Маттиас сделал шаг к нему, протянул руку. Эльмквист ухватился за неё, и на мгновение они повисли над провалом, связанные одним рукопожатием. Но ящик в его объятиях вдруг запылал, линзы разом вспыхнули и погасли, а вместе с ними погасли и тени в их глубине. Одиннадцать фигур, шедших по лестнице, растаяли золотой пылью и ушли вниз, к огням далёких городов, каждая к своему окну. И пальцы Эльмквиста разжались.

Он не упал, а скорее соскользнул, как соскальзывает с крыши снег, и скрылся в провале. Крик его растянулся и оборвался. Маттиас смотрел ему вслед и чувствовал только тяжёлое, глухое сожаление, как о человеке, которого не успел спасти, хотя знал, что не мог.

— Он жив, — тихо сказала Астрид. — Ступень не убивает. Она просто возвращает туда, откуда пришёл. Он окажется там, где оставил меня: на льду.

— Что с ним будет?

— Он будет ждать, когда его найдут. Как ждала я. — Она вытерла лицо рукавом красной куртки. — Это не месть. Это справедливость.

Площадка под их ногами дрогнула и мягко пошла вниз. Не обрушилась, а плавно скользнула, как лифт, как плавно садится вертолёт на посадочную площадку, когда пилот знает своё дело. Ступени, оставшиеся над ними, одна за другой угасали, превращаясь в тонкую серебряную пыль. Вокруг стало темнее, и в этой темноте Маттиас увидел внизу, далеко-далеко, ровное белое поле, а на нём одинокую точку света.

Станцию «Сольвик».

— Домой, — сказал он.

— Домой, — повторила Астрид и взяла его за руку.