Кровельщик, которого не нанимали

В воскресенье на мессе я впервые в жизни не слушал проповедь. Отец Кормак говорил о терпении, и говорил хорошо, с обычным мягким ирландским упрёком в голосе, но я сидел на своей скамье у третьей колонны и смотрел вверх. Потолок церкви Святой Брины, если вам доведётся его увидеть, представляет собой картину медленной катастрофы: по лепнине идёт тёмное пятно, похожее на карту неведомого острова, а в углу над органом висит ведро, которое каждое воскресенье тихо позванивает при каждой капле. В этом звоне была своя музыка, и приход привык подпевать ей кашлем.

Лесов не было. Никаких. Ни наверху, ни снаружи. Я для верности вышел на паперть до окончания службы и оглядел фасад: гладкий серый камень, тёмная черепица, на коньке голубь, который, судя по его виду, пережил не одного председателя комитета. Если бы здесь четыре воскресенья подряд стояли леса, голубь бы это запомнил.

Когда служба кончилась и прихожане высыпали на паперть, я понял, что день для спокойных наблюдений не задался. Прямо у ступеней, опираясь на трость, как на посох пророка, стоял человек, которого я знал только по мелким поручениям в библиотеке: Лиам Фаррелл, кровельщик. Ему было под шестьдесят, он был ростом с дверной косяк, с лицом цвета старого кирпича и огромными ладонями, и в тот момент выглядел так, будто собирается кого-нибудь убить, и притом очень вежливо.

— Где отец Кормак? — спросил он, не дожидаясь, пока я заговорю. — Мне нужно с ним поговорить.

— Он, кажется, ещё в ризнице, — сказал я.

— Не мешает, — сказал Лиам. — Я подожду. Я могу долго ждать, когда меня обвиняют в воровстве.

Вокруг нас уже замедлили шаг соседи, и я заметил, как у Мойры Кеннеди, стоявшей чуть в стороне, ушки на макушке приняли характерное положение. Тогда я совершил поступок, который сам до сих пор не могу объяснить. Я взял кровельщика за локоть, большой, твёрдый, как подпорка, и сказал:

— Мистер Фаррелл, давайте не здесь.

— Я вас знаю, — буркнул Лиам. — Вы библиотекарь.

— Знаю, что я библиотекарь. Но у меня есть к вам вопрос про счета, и я думаю, что вы им будете рады.

Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом, в котором медленно проступало любопытство. Потом, не говоря ни слова, развернулся и пошёл прочь, и я пошёл за ним, как пудель за слоном.

Мастерская Фаррелла помещается на окраине, за мостом через ручей, в старом сарае с жестяной крышей, на которой, к слову, не хватает трёх листов. Я не стал на это намекать. Эйслинг ждала нас у ворот: она, оказывается, тоже была на мессе и, увидев, как я иду за кровельщиком, мгновенно сложила два и два.

— Мистер Фаррелл, — сказала она. — Мы хотим вам помочь.

— Помочь, — сказал Лиам, отпирая дверь. — Мне вчера Хики сказал, что я получил тридцать девять тысяч евро за работы, которых не делал. Тридцать девять тысяч! Я столько за три года не зарабатываю! У меня два сына учатся, жена в больнице, а он мне говорит: «Лиам, подумай, может, лучше сознаться?»

Он швырнул шапку на верстак. Внутри сарая пахло смолой, ржавым железом и свежей стружкой, а вдоль стен стояли лестницы, связки черепицы и ящики с гвоздями, каждый подписан от руки. Я подумал, что вор, который крадёт тридцать девять тысяч, не стал бы хранить такой порядок в гвоздях.

— Мы видели эти счета, — сказал я. — Они выписаны на вас. С вашей фамилией, с вашим адресом.

— Адрес мой. — Лиам нахмурился. — Телефон мой. Только… — Он вдруг замолчал, шагнул к полке и достал оттуда толстую тетрадь в клеёнчатой обложке. — Покажите.

Эйслинг достала из сумки копии. Фаррелл надел очки, которые смотрелись на его лице, как кружевные манжеты на мяснике, и стал читать. По мере чтения его лицо менялось: сначала недоумение, потом ярость, потом что-то вроде растерянности.

— Это не мой бланк, — сказал он наконец.

— Как не ваш?

— У меня бланки с моим именем «Л. Фаррелл. Кровельные работы». А тут «Ф. Фаррелл». — Он ткнул пальцем в верхнюю строчку. — Какой Ф? Кто такой Ф? Я Лиам. Меня сорок лет зовут Лиам.

Я переглянулся с Эйслинг. Эта мелочь, как это обычно бывает, оказалась самой убедительной.

— Дальше, — сказала Эйслинг. — Номера счетов.

— Мои счета нумерованные. — Лиам открыл тетрадь. — Вот, смотрите: «Фаррелл 0417, 0418, 0419». А здесь, — он снова склонился над копией, — «Фаррелл 7731». Мой тираж такого числа не имеет. У меня за всю жизнь не набралось семи тысяч счетов.

— А подпись?

— Не моя. — Он поднял глаза. — Я не подписываюсь «Ф.». Я подписываюсь «Л. Фаррелл», с завитком. Вот. — Он вывел на листке подпись, и я увидел, что она ничего общего с подписью на счетах не имеет.

Молчание в сарае стало плотным. Лиам аккуратно положил очки на верстак и тяжело опустился на ящик с гвоздями.

— Значит, кто-то выдал себя за меня, — сказал он. — И взял деньги.

— Не совсем за вас, — сказала Эйслинг. — Скорее за какого-то подрядчика, у которого с вами общая фамилия. Кому-то нужно было, чтобы платёж шёл человеку, существование которого можно подтвердить на слух. «Фаррелл» в Балливарне означает «кровельщик». Все поверят, что это он.

— И никто не проверил.

— Никто, — сказал я. — Потому что проверять было нечего. Фаррелл есть, крыша есть, дыра в крыше есть. Остальное просто сложили.

Лиам поднялся. Теперь в нём не было ярости, одна усталая, тяжёлая ясность.

— Куда шли деньги? — спросил он. — Кому? На какой счёт?

— Это мы и хотим узнать, — сказал я. — У вас есть выписки по платежам, которые вы получали от прихода?

— Конечно. — Он открыл ящик под верстаком и достал картонную папку. — Всё как положено. Последний платёж мне был шестьсот евро за починку водосточной трубы в приходском доме. В феврале. А больше они мне ни разу не платили, потому что на настоящую крышу денег не хватало.

— А на вымышленные леса хватало, — тихо сказала Эйслинг.

Мы сверили счета. На всех шести фальшивых платёжных поручениях стоял один и тот же реквизит: банковский счёт в Голуэйском отделении банка, на имя «ФФ Строй Лимитед». Фаррелл про такую компанию не слышал никогда. Эйслинг достала телефон, зашла на сайт ирландского реестра компаний и десять минут щёлкала, закусив губу.

— Нашла, — сказала она наконец. — «ФФ Строй Лимитед». Зарегистрирована в феврале. Один директор, фамилия… — она запнулась. — «Ф. Фаррелл». Совпало.

— То есть вымышленное лицо создало вымышленную компанию, — сказал я.

— Да. И вот адрес регистрации: Рыночная площадь, дом три, офис два. Для корреспонденции.

Я слегка вздрогнул. Рыночная площадь, дом три. Я знал этот адрес с детства, потому что там помещалась приёмная приходского комитета: две комнаты на втором этаже над магазином тканей, в которых раз в месяц проходили заседания и в которых хранились ключи от приходского сейфа. Я не знал точно, кто ими ведает, но слышал, что доступ имеют трое: отец Кормак, Падрик и…

— Мне нужно подумать, — сказал я.

— Вы чего побледнели? — спросил Лиам.

— Это просто голод, — солгал я. — Воскресенье, знаете ли.

Я солгал неловко, но Лиам, к моему облегчению, не стал возражать. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, который неожиданно оказался на твоей стороне, и от этого взгляда мне стало неуютно и тепло одновременно.

— Послушайте, — сказал он. — Я не умею говорить красиво. Но если вам понадобится кровельщик, залезть куда-нибудь, или просто плечо, обращайтесь. Я за Падрика. Он мне когда-то помог, когда у меня сын болел. Дал взаймы из своих и ни слова не сказал.

— Я запомню, — сказал я.

— И ещё. — Он замялся. — Хики вчера сказал, что мне лучше не покидать город. А я завтра собирался на Аранские острова, на работу. Если надо, я останусь.

— Поезжайте, — сказала Эйслинг. — А если Хики спросит, скажите, что у вас есть доказательства, что бланки фальшивые. Скажите, что принесёте тетрадь в понедельник.

Он кивнул и неловко, по-медвежьи, пожал нам обоим руки.

Уходили мы по мокрой тропе вдоль ручья. Эйслинг шла впереди, подпрыгивая через лужи, и я невольно позавидовал её лёгкости, с какой она переносила то, что на мои плечи ложилось тяжестью, как мокрая шинель.

— У нас теперь три подписи, — сказала она. — Падрик, отец Кормак, и…

— И председатель комитета, — сказал я.

— Дермот.

— Не будем делать выводов, — сказал я. — У нас пока три человека с ключом и один адрес. Это ещё не доказательство.

— Но уже тема для разговора с адвокатом.

— С каким адвокатом? Я даже не знаю, чем отличается свидетель от потерпевшего.

— Я подскажу, — сказала Эйслинг. — Свидетель — это тот, кто вынужден говорить. Потерпевший тот, кто хочет.

Я промолчал. В тот момент я думал о другом: об этих скромных двух комнатах над магазином тканей и о том, что в Балливарне, где все всё знают, адрес может оказаться красноречивее признания. И о том, что тот, кто придумал «Ф. Фаррелла», должен был хорошо знать, как здесь привыкли думать: не вглядываясь, не проверяя, не сомневаясь в человеке, у которого есть имя.

Возле моста нас догнал мальчишка на велосипеде, сын булочника, и сунул мне в руку сложенную записку.

— Вам, мистер Дойл. От мистера Куинлана.

Я развернул листок. Почерк был широкий, уверенный, в углу стояла завитушка, которую я потом долго видел во сне.

«Имон! Слышал, вы с молодёжью занялись историей прихода. Замечательно! Заходите завтра ко мне в контору, потолкуем. Д. К.»

Я положил записку в карман, к остальным, и посмотрел на Эйслинг.

— Идёте? — спросила она.

— Конечно, — сказал я. — Библиотекарь всегда приходит, когда зовут. Только не сразу.