Что пишет плоский карандаш

Эйслинг Нолан работает у меня четвёртый месяц, и за это время я успел понять три вещи. Первая: она читает быстрее, чем я успеваю расставлять книги. Вторая: она не терпит слов «так всегда делали». Третья: она ничего не боится, кроме тишины, и именно поэтому библиотека, которую я считал убежищем от шума, стала для неё полигоном. Ей девятнадцать, она учится в Голуэе на отделении истории, приезжает на выходные и в каникулы подрабатывать, носит жёлтую куртку, которую я про себя называю «аварийный сигнал», и постоянно что-нибудь жуёт: в тот день это были солёные крекеры.

— Вы выглядите, — сказала она, когда я в пятницу утром, не сказав ни слова, закрыл дверь библиотеки на засов и повесил табличку «Обед», хотя было девять часов, — как человек, которому снилась налоговая инспекция.

— Мне снились поля, — сказал я.

— Какие поля?

Я достал из-под стойки «Хронику приходов западного побережья» и положил перед ней. Она не задала ни одного вопроса, пока я рассказывал: ни про Падрика, ни про книгу, ни про записку из кармана халата. Только жевала, переводя взгляд с моего лица на страницу, и мне показалось, что я наблюдаю за тем, как сложный механизм без шума собирает себя из деталей.

— Так, — сказала она, когда я закончил. — Это не шифр.

— Я тоже так подумал, — признался я. — Хотя, честно говоря, больше всего я подумал о том, что я не умею расшифровывать шифры.

— Потому что это не шифр, а запись. — Эйслинг пододвинула книгу к себе и провела пальцем по строчке. — Смотрите. «14/03 — 4 800». Это дата и сумма. «02/05 — 7 200». Дата и сумма. «19/06 — 11 500». Три платежа. Он просто записывал, что куда ушло, только вместо блокнота использовал книгу.

— Зачем?

— Затем, что в блокноте записи ищут. — Она уже листала дальше. — А в библиотечной книге, которую никто не читает, их можно хранить как в сейфе. Вы же сами сказали: её брали четыре раза.

Это была справедливая мысль, и я почувствовал лёгкий укол профессиональной ревности. Мне бы такое в голову не пришло: сейф среди чужих хроник. Но Падрик, видимо, знал о библиотеках больше, чем я предполагал.

Мы провели следующий час над страницами сто двенадцать — сто двадцать четыре. Эйслинг выписывала цифры на листок, а я делал то, что у меня выходит лучше всего: сравнивал почерки и нажимы. Строчки были сделаны не карандашом, а, как я и предполагал, плотницким карандашом, тем самым плоским, что используют при разметке досок. Такой лежит у каждого плотника, а у Падрика, как я теперь вспомнил, он лежал за ухом в тот единственный раз, когда я видел его в саду с лопатой.

— Но почему плотницкий? — спросил я вслух.

— Потому что он писал не дома, — сказала Эйслинг. — А там, где был такой, а не другой. Сарай? Мастерская? Он же мог писать где угодно.

— Писал он, судя по нажиму, стоя. Не за столом. Это видно по линии, она уходит вниз к краю страницы.

Эйслинг посмотрела на меня с неожиданным уважением.

— Вы серьёзно умеете читать поля, — сказала она.

— Это мой единственный талант, — сказал я. — Остальное из него выводится.

Затем мы перешли к главному. Из девяти записей шесть содержали сумму, три — слова. «Леса? Воскр.» встречалось дважды. Рядом было нацарапано «Ф.» и ещё одна неразборчивая закорючка, которую Эйслинг после долгого разглядывания определила как «акт». Я прикинул в уме: шесть платежей, в сумме около тридцати девяти тысяч евро, все в течение пяти месяцев.

— Нам нужны сами счета, — сказала Эйслинг. — Не его пометки, а настоящие. Те, что лежат в приходской бухгалтерии.

— Они в доме отца Кормака. В кабинете.

— Значит, идём в дом отца Кормака.

— Эйслинг, — сказал я, — я работаю библиотекарем. Я не умею входить в кабинеты.

— А я умею. — Она вскочила, смахнув с рукава крекерные крошки. — Мне нужно только повод. Вы, кстати, знаете, что у отца Кормака в приходском доме живёт экономка, миссис Дуайер, которая обожает, когда ей читают вслух?

— Я такого не знаю.

— Теперь знаете.

К одиннадцати мы стояли на пороге приходского дома. Это было приземистое здание из серого камня, всё в плюще, с жёлтой дверью, на которой висел бронзовый молоточек в виде рыбки. Миссис Дуайер открыла, увидела Эйслинг, и по её лицу пробежала такая радость, словно к ней пришла любимая внучка, которую она давно ждала.

— Эйслинг, детка! Ты принесла продолжение?

— Принесла, миссис Дуайер. Только для этого нужно хорошее освещение и спокойное место.

— Проходите, проходите. Отец Кормак на выезде, будет к обеду.

Я наблюдал за этим представлением с чувством благоговейного ужаса. В моей библиотеке эта девочка отправляла старушек выбирать «что-нибудь лёгкое», а тут вдруг оказалась профессиональным дипломатом. Она усадила миссис Дуайер в кресло у камина в гостиной, открыла на ходу извлечённый из сумки детектив, и через десять минут экономка, откинувшись на спинку и закрыв глаза, внимала сцене отравления в викторианском поместье. Я же, имея на руках разрешение «посмотреть что-нибудь про историю прихода», удалился в кабинет.

Кабинет отца Кормака был таким, каким ему и надлежит быть: тесным, заваленным бумагами и пахнущим воском. На столе стояла фотография епископа и чашка с остатками чая. У стены тянулись шкафы с папками, подписанными тем же почерком, что и «Хроника» — бог весть каким: четким, учительским. «Приходские счета. Фонд крыши. 2023–2024». Я вынул три папки и разложил на столе.

Счета оказались в идеальном порядке, и это было первой тревогой. Идеальный порядок, как учит библиотечное дело, подозрителен: настоящие документы мнутся, склеиваются, теряют уголки. Эти же были как будто выглажены. Я нашёл нужные даты и стал сверять. 14 марта: «Кровельные работы. Подготовительный этап. Ф. Фаррелл. 4 800 €». 2 мая: «Леса и ограждение. Ф. Фаррелл. 7 200 €». 19 июня: «Материалы, первая партия. Ф. Фаррелл. 11 500 €». Всё совпадало цифра в цифру.

Я выписал все шесть счетов, сверил даты и обнаружил то, что мне показалось любопытным: четыре из шести пришлись на воскресенья: майский, июньский, августовский и сентябрьский. Кровельщики, как я понимаю, в воскресенье не работают, особенно в Ирландии, особенно в католическом приходе, где сам приходской священник мог увидеть на крыше человека во время мессы.

— Леса, — прошептал я.

— Нашли? — раздался голос у двери.

Я подскочил, уронив папку. Эйслинг стояла в проёме, прикрыв за собой створку, и жевала крекер с видом заговорщика.

— Миссис Дуайер спит, — сказала она. — Отравили уже двух, она слушала с наслаждением. У нас минут пятнадцать. Что у вас?

Я показал ей бумаги. Она читала быстро, шевеля губами, и когда дошла до воскресных дат, присвистнула.

— Это же четыре воскресенья, на которые они поставили леса, — сказала она. — А на церкви никакие леса не стояли. Я с детства живу напротив: если бы стояли, я бы запомнила. Мы с подружками лазили туда играть в «рыцарей».

— Ты уверена?

— Абсолютно. Крыша там как была дырявая, так и есть. С декабря не менялась.

— То есть счета оплачены за работы, которых не было.

— Вот именно. — Эйслинг подняла листок на свет. — И смотрите ещё. Вот здесь, внизу, «Утверждено: П. Салливан». Это подпись казначея, да? Так положено?

— Да, каждый платёж подписывает он.

— А теперь посмотрите на этот.

Она достала из своей папки другой лист, на котором я не сразу узнал страницу из церковного журнала пожертвований. Там тоже стояла подпись Падрика, только давняя, двухлетней давности, с аккуратной точкой после фамилии: «Салливан.» Потом нашла в папке ещё один образец, ещё и положила их рядом, как раскладывают карты.

— У него точка после фамилии, — сказала она. — Всегда. В журнале, в письмах, на открытках, я видела. А здесь, — она ткнула пальцем в счёт от второго мая, — точки нет. И буква «П» чуть другая. Видите? Хвостик не загибается.

Я смотрел и не мог поверить. Разница была крошечной, почти неуловимой, но когда её показали, исчезнуть она уже не могла, как невозможно перестать видеть слово в картинке-ребусе.

— Это не его подпись, — сказал я. — Или не вся его.

— Не вся его, — подтвердила Эйслинг. — Её кто-то копировал. Не идеально, но достаточно, чтобы никто не проверял.

Мы стояли молча. За стеной миссис Дуайер вздохнула во сне, и в тишине слышалось, как капает вода из водосточной трубы. Я наконец понял смысл слов «Если со мной что-то случится, смотрите на воскресенье». Не ярмарка. Не день недели. Воскресные счета, счета на призрачные леса, подписанные призрачной рукой.

— Значит, — сказала Эйслинг, и голос её впервые за всё время дрогнул, — либо Падрик украл деньги и подделывал собственную подпись, чтобы выглядеть невиновным. Либо кто-то воровал, а подпись Падрика использовал как прикрытие.

— Второе, — сказал я. — Первое было бы слишком глупо для бухгалтера. Но, Эйслинг, мы не можем этого утверждать. Мы видели только бумаги.

— Тогда нужен человек, который знает, как они должны выглядеть на самом деле, — сказала Эйслинг. — Тот, к кому Падрик ходил. Голуэйская Кин.

— Или Кейн, — сказал я.

— Или Кейн.

Мы быстро сложили бумаги, вернули папки на место и тихо вышли в коридор, где миссис Дуайер как раз просыпалась и спрашивала, кто же всё-таки отравил герцога. Эйслинг ответила, что это секрет до следующей главы, а я, прощаясь, неловко поклонился, чем окончательно закрепил за собой репутацию человека, пришедшего с чужим визитом и не умеющего его завершить.

На улице снова моросило. Мы шли к библиотеке, и я вдруг поймал себя на мысли, что впервые за многие годы мне хочется идти быстро. Не потому, что я опаздываю, а потому, что где-то впереди есть место, куда необходимо дойти.

— А ведь мы теперь знаем больше, чем полиция, — сказала Эйслинг.

— Мы знаем меньше, — возразил я. — Мы знаем только, что нам неизвестно.

— Для детектива это самое ценное знание.

— Я не детектив, — напомнил я.

— Ещё нет, — сказала она и сунула в рот последний крекер.

У дверей библиотеки я остановился. Мне показалось, что на противоположной стороне улицы, в тени арки у булочной, стоит человек в тёмной куртке, и когда я повернул голову, он очень спокойно отвернулся и пошёл вдоль стены, не оглядываясь. Возможно, это был просто прохожий. Возможно, я за последние дни стал слишком чувствителен к чужим спинам.

Но в кармане у меня лежал листок с «воскресеньем», в сумке Эйслинг лежали выписки из приходских счетов, и впервые за сорок два года я подумал, что у моей тишины появилась цена.