Книга, вернувшаяся вовремя

За сорок два года моей жизни в Балливарне не случилось ничего громче воскресной ярмарки, и я, признаться, ничего другого от неё и не требовал. Громкие события плохо сочетаются с библиотечным делом. Книги любят тишину, а я люблю книги, и эти две привязанности поддерживали во мне такое ровное душевное состояние, что доктор Бреннан на последнем осмотре сказал: «Имон, у вас пульс человека, которому всё равно», и я принял это за комплимент.

Тот вторник начался как все прочие. В восемь сорок я отпер дверь библиотеки, в восемь сорок пять выпустил из читального зала осенний сквозняк, а в восемь пятьдесят поставил чайник на электрическую плитку, которую устав библиотечной системы графства категорически запрещает, о чём знают все, кроме устава. Библиотека Балливарны помещается в бывшей школе для мальчиков, и это чувствуется: потолки такие высокие, будто строитель рассчитывал на рост будущих поколений, а подоконники такие низкие, что на них можно сидеть, только поджав ноги, как провинившийся ученик. Мне это нравится. Здесь всё напоминает, что чтение начинается с покорности.

Первой, как обычно, пришла Китти Бирн. Ей восемьдесят четыре, она читает по роману в два дня и возвращает книги ровно в тот день, на который они выданы, с видом человека, исполняющего священный долг. Она положила на стойку томик Троллопа, поправила шаль и сообщила, что, по её наблюдениям, в читальном зале пахнет сыростью.

— Это не сырость, миссис Бирн, — сказал я. — Это история.

— История должна пахнуть чем-нибудь поприличнее, — ответила она и ушла выбирать себе следующего Троллопа, потому что другого она не признаёт.

К одиннадцати я успел выдать шесть книг, принять четыре и объяснить мальчику лет девяти, почему «Остров сокровищ» нельзя взять на дом вместе с картой, нарисованной им самим на странице сто двенадцатой. Он выслушал меня с достоинством пленного. Я мог бы продолжать этот перечень до вечера, потому что именно из таких мелочей состоит моя жизнь, и если бы кто-нибудь спросил меня в то утро, чего я боюсь, я бы, не задумываясь, ответил: перемен в расписании ремонта отопления.

Падрик Салливан появился в двенадцать пятнадцать.

Я должен объяснить, что значило для Балливарны слово «Падрик». Ему было шестьдесят один, он сорок лет проработал бухгалтером в пекарне Макгиннесов, а после её закрытия стал казначеем всего, что нуждалось в казначее: церковного фонда, футбольного клуба, общества садоводов и кассы взаимопомощи вдов. Он был из тех людей, которых принимают за мебель, пока они не исчезнут. Тихий, сухой, аккуратный, в одном и том же сером пальто, с одним и тем же клетчатым зонтом, который он держал так, будто это был не зонт, а документ. Он говорил «будьте добры» там, где другие говорят «эй», и «благодарю вас» там, где другие молчат. Он никогда не опаздывал. Если вы встречали Падрика на улице, вы могли сверить по нему часы, а если не встречали, то начинали беспокоиться.

В тот день он вошёл, держа в руках книгу, и я сразу заметил две странности. Первая заключалась в том, что он вошёл без зонта, хотя за окном сыпался привычный балливарнский дождь, не сильный, а той мелкой, въедливой породы, которая проникает в одежду раньше, чем успеваешь понять, что она есть. Вторая заключалась в том, что книга вернулась слишком рано. Падрик всегда возвращал книги вовремя, но вовремя, а не раньше срока, и он брал эту конкретную книгу всего четыре дня назад, а срок выдачи у нас три недели.

— Доброе утро, Имон, — сказал он, хотя было уже далеко за полдень. — Вот, возвращаю.

Это была «Хроника приходов западного побережья», тяжёлый том в тёмно-зелёном переплёте, из тех, которые покупают библиотеки, чтобы показать, что у них есть серьёзные книги, и которые читают в основном те, кому нужна подставка под монитор. За все годы моей службы в библиотеке её брали, по моим подсчётам, четыре раза, и один из этих разов был мой собственный.

— Вы уже прочли? — спросил я. — Она ведь довольно… весомая.

— Я искал одну вещь, — сказал Падрик. — И нашёл.

Он помолчал, и я заметил, как он смотрит на меня: слишком внимательно для человека, возвращающего книгу. Так смотрят на врача, которому собираются сообщить о симптоме.

— Вы читаете поля, Имон, — сказал он вдруг. — Я давно это заметил.

Мне стало неловко. Это правда: я читаю поля. Читатели оставляют на них такие откровения, какие не доверят никому из живых: «Не верю!», «А как же она?», «Отец был такой же». Я считаю, что чужие карандашные пометки, если им не больше пяти лет и они сделаны не в учебнике, имеют право на тихое уважение. Но я никому не рассказывал об этой привычке, и тот факт, что Падрик её раскусил, означал, что за мной наблюдали. Приятного в этом было мало.

— Просто привычка, — сказал я. — Профессиональная.

— Это не профессиональная привычка, — сказал Падрик, — это добродетель. Их у нас теперь мало.

Он слегка улыбнулся, поправил воротник пальто и ушёл. Я смотрел ему вслед, пока серая спина не растворилась в дождливой улице, и подумал, что человек, который так странно прощается, либо собирается заболеть, либо уже болен чем-то, чего не показывает. Но библиотекарь обязан думать о читателях лучше, чем они о себе думают, и я отогнал эту мысль, как отгоняют муху, и вернулся к своим формулярам.

Остаток дня прошёл без происшествий. В четыре я выпил чай, в пять закрыл библиотеку, в пять двадцать зашёл в магазин Мойры Кеннеди за хлебом и вышел оттуда, не узнав ничего нового, что само по себе уже было странно. Мойра торгует не только хлебом, она торгует осведомлённостью, и обычно я не успеваю купить буханку, как уже знаю, кто с кем поссорился, чья дочь вернулась из Дублина без жениха и почему у Фаррелла опять течёт крыша. В тот вечер она сказала только: «Мокро, правда?», и я ответил: «Правда». На этом наша беседа завершилась, и я пошёл домой в благодушном недоумении.

Известие настигло меня около девяти. Я сидел на кухне с чашкой какао и романом, который перечитывал в восьмой раз, когда в дверь постучали, торопливо и без всякого почтения к тому, что на дворе вечер. На пороге стоял Оуэн Ферли, хозяин паба «Красная лодка», в фартуке, который он, по-видимому, забыл снять, выбегая из своего заведения.

— Имон, — сказал он. — Ты слышал?

— Нет, — сказал я. — А что?

— Падрик пропал. И деньги тоже.

Он произнёс это так, будто речь шла о двух разных потерях, и я невольно подумал: хорошо, что он их разделил. Потому что Балливарна, как выяснилось за вечер, объединила их в одну мгновенно и без права апелляции.

Из рассказа Оуэна, а потом из куда более многословных пересказов, которыми меня в течение ближайших часов щедро снабжали телефон и соседи, картина складывалась следующая. Фонд ремонта церковной крыши, который собирали три года, на ярмарках, концертах и добровольных пожертвованиях, хранился на счёте, к которому имели доступ председатель приходского комитета Дермот Куинлан и казначей Падрик Салливан. Сегодня в полдень, когда Дермот зашёл в банк по другому делу, ему сообщили, что счёт пуст. Не частично пуст, не слегка потревожен, а пуст, как кружка после ярмарки. Шестьдесят две тысячи евро, три года чужих пирогов, лотерейных билетов и стариковских двадцатиевровых бумажек, исчезли за одну неделю. А казначей, которого вот уже несколько часов никто не мог найти, жил на улице Святой Брины в доме, где в вечерний час горел свет только в одном окне, и то слабо.

— Полиция уже там? — спросил я.

— Хики был, — сказал Оуэн. — Говорит, семейная ссора. Что Падрик с Бриджид повздорил и ушёл остыть. А деньги, мол, это отдельное дело, с ним потом разберёмся.

— Но ведь это абсурд, — сказал я. — Падрик не ссорится. Он даже не повышает голос.

— Вот именно, — сказал Оуэн. — Те, кто не повышает, потом и делают такое.

Это было мнение, которое я в ближайшие дни слышал в разных вариациях раз сто, и каждый раз оно звучало как приговор, вынесенный заранее и без участия подсудимого. Оуэн ушёл, и я остался на кухне один, с остывшим какао и странным ощущением, будто кто-то слегка сдвинул мебель в комнате, где я прожил всю жизнь.

Я не собирался ничего предпринимать. Я хочу, чтобы это было совершенно ясно. Моя репутация в Балливарне держится на трёх китах: я никому не мешаю, ни о ком не сплетничаю и всегда знаю, где лежит нужная книга. Я не из тех, кто бежит за полицией, и не из тех, кто бросается в чужие дела. Но в ту ночь я не мог уснуть, и около одиннадцати, махнув рукой на собственную осторожность, надел пальто, взял зонт и пошёл в библиотеку. Мне казалось, что, если уж в мире пропадают казначеи, нужно убедиться хотя бы в том, что на месте остались книги.

В читальном зале было темно и очень тихо. Я включил настольную лампу на стойке, и жёлтый круг света лёг на «Хронику приходов западного побережья», которую я днём бросил на тележку для возврата. Зелёный переплёт показался мне чуть темнее обычного, и я, повинуясь тому же рефлексу, из-за которого Падрик меня и вычислил, открыл книгу и принялся листать, придерживая страницы пальцами.

На сто двенадцатой странице, на полях, обнаружился карандаш. Не обычный остренький графит, каким пользуются школьники, а плоский, широкий след, какой оставляет плотницкий карандаш, толстый и неуклюжий, не предназначенный для тонкого письма. Строчка цифр шла вдоль всей страницы: «14/03 — 4 800. 02/05 — 7 200. 19/06 — 11 500». Чуть ниже, другим нажимом: «Леса? Воскр.» Ещё ниже, совсем мелко, два слова, которые я сначала принял за описку: «Спросить его?» Но вопросительный знак был зачёркнут, и поверх него, дважды, толстой чёрной линией, было выведено: «нет».

Я перевернул страницу. На сто тринадцатой стояли ещё цифры, на сто четырнадцатой снова цифры. На сто двадцатой я нашёл дату, подчёркнутую трижды, и рядом, едва заметно, крошечный крестик, какие ставят у пункта, который нельзя забыть.

Я долго сидел под лампой. За окном шумел дождь, где-то в глубине здания тикали старые школьные часы, и мне казалось, что вся Балливарна, весь этот сырой городок с его ярмаркой и его слухами, тихо сдвинулась на волосок вбок, и теперь я один знаю, в какую сторону.

«Я искал одну вещь, — сказал Падрик. — И нашёл».

Он не вернул книгу. Он передал её. И, кажется, не только книгу, но и то, что в ней.