Разворот, которого нет

В понедельник Маттео не пришёл в редакцию. Во вторник тоже.

Он не обиделся, нет. Он убеждал себя в этом так старательно, что почти поверил. Он просто был занят. У него накопилась масса дел: нужно было поправить макет второго разворота, забрать у синьоры Агнезы пробный отпечаток, поговорить с Пеллегрини про бумагу. Всё это он мог сделать с утра. Но делал по вечерам, чтобы не пересекаться.

Дело было не в том, что Джулия отказала. Он знал: у человека может быть сто причин не давать стихи. Дело было в том, как она сказала «не могу». Не как человек, который боится. Как человек, который выбирает. И выбирает не его.

Он вернулся домой во вторник поздно, повесил камеру на крючок рядом с дедовской фотографией и впервые за два месяца не стал её вынимать. Просто смотрел. Через какое-то время тихо сказал в пустую комнату:

— Не знаю, что делать, дед.

Дед молчал, как и положено молчать человеку с фотографии.

Джулия приходила в редакцию каждый день и сидела над макетом третьего разворота, на котором слева была серия Маттео с Сан-Лука, а справа зияло белое поле. Серия получилась лучше всего, что он снимал за последний год: арки, уходящие вверх, огни внизу, одинокая фигура на парапете. Она смотрела на них часами. Слова не приходили. Вернее, слова приходили, но только те, которые она не могла отдать.

Она написала шесть вариантов текста. Рвала их по очереди. Каждый получался либо слишком личным, либо слишком безопасным, и оба варианта были одинаково мертвы.

В среду днём Эмилия заглянула в редакцию и осторожно спросила:

— Вы не видели Маттео?

— Нет, — ответила Джулия.

— Он обещал посмотреть мои новые строчки.

— Оставь. Я передам.

Эмилия положила листок на стол и ещё немного постояла в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Потом сказала, не поднимая глаз:

— У вас всё хорошо?

— Всё хорошо.

— Просто… вы очень бледная.

Джулия хотела ответить что-нибудь вежливое, но не смогла придумать ничего подходящего. Эмилия кивнула и вышла, а Джулия смотрела на закрытую дверь и думала о том, что до комитета остаётся пять дней, в макете зияет дыра, а человек, с которым она могла бы эту дыру закрыть, не появляется второй день.

В четверг утром всё рухнуло.

Джулия пришла в университет рано, до пар, и сразу заметила, что что-то не так. В коридорах на неё оборачивались. Тихо, исподтишка, как оборачиваются на человека, о котором только что говорили. В буфете две девушки с третьего курса замолчали, когда она подошла. В очереди за кофе парень с её семинара посмотрел на неё с каким-то странным вниманием и отвёл взгляд.

Она достала телефон. Приложение «Лента» светилось на экране красной точкой. Вверху главной страницы красовался заголовок:

«Тетрадь из ящика стола. Кто на нашем факультете прячет вот это?»

Под ним была размытая фотография зелёной тетради, перевязанной резинкой. А ниже — стихотворение. Целиком. То самое, написанное в ночь после летней сессии, о пустой скамейке и о человеке, которого она ждёт, хотя никого не ждёт.

Подпись под ним гласила: «Автор пожелала остаться неизвестной. Мы, конечно, не станем называть имя. Но подсказок хватает: поэтесса, третий курс, литературный факультет и, по слухам, очень близка к известному нашему фотографу. Говорят, они даже вместе делают номер "Портика". Совпадение? Не думаем».

Строки прыгали у Джулии перед глазами. Она дочитала до конца, потом ещё раз. Лайков под постом было уже больше трёхсот.

Её ноги вдруг сделались ватными, она села прямо на ступеньку, не заметив, что мимо проходит поток студентов. Не страх. Не гнев. Пустота, как будто из неё вынули что-то важное, и теперь внутри гулко.

«Я не хочу ничего публиковать», — сказала Ариана тогда, под аркадами. Она и не обещала этого. Она сказала: «если ты откажешься». Но Джулия не отказалась. Она просто промолчала. И этого оказалось достаточно.

Весь день был как сон, в котором сначала всё нормально, а потом ты понимаешь, что стоишь на сцене без одежды. Люди цитировали её строчки в коридорах. Кто-то написал на стене у кофейного автомата, мелом: «Ждёшь того, кого нет?» Кто-то в аудитории тихо хихикнул, когда профессор по стилистике читал вслух отрывок про одиночество. Джулия сидела с прямой спиной и смотрела в окно, и её лицо ничего не выражало: за три года она научилась делать его такой стеной.

Единственный человек, которого она не видела за целый день, был Маттео.

Он узнал около полудня.

Сначала от Луки, который налетел на него в коридоре и выдохнул:

— Ты читал?

— Что?

— «Ленту». Посмотри сам. И, Маттео… не убивай меня. Я пока ничего не могу сказать.

Он достал телефон и прочитал. Раз. Другой. Третий.

Он узнал строки не по смыслу, а по ощущению: слова, которые он слышал внутри, когда смотрел на скамейку с красным шарфом. Только эти слова были не в его голове. Они были написаны. Раньше. До того, как он принёс ей снимок. До того, как они положили рядом снимок и Эмилию. В подписи значилась дата: «написано в июне».

В июне. За четыре месяца до того, как он вспомнил про свою фотографию.

Маттео стоял посреди коридора, и мимо него текли студенты, а внутри у него что-то медленно собиралось, как собирается картинка из кусочков. Она писала про скамейку. Она писала про ожидание. Она писала про то, о чём он, не зная, снимал год назад.

Он вдруг понял и про «не могу», и про сообщение на Сан-Лука, и про бледность. Не всё. Но достаточно, чтобы сорваться с места.

Джулию он нашёл в редакции. Она сидела спиной к двери, глядя на макет. Не обернулась.

— Это ты, — сказал он с порога. Не вопрос.

— Это я.

— Откуда они это взяли?

— Не знаю, — солгала она, и это была первая ложь, которую он услышал от неё прямо, лицом к лицу. И она знала, что он слышит.

Он ждал минуту. Две.

— Ты не доверяешь мне, — сказал Маттео, наконец, очень тихо.

— Дело не в этом.

— Тогда в чём?

Она не ответила. Она смотрела на макет, где слева горели арки, а справа лежало пустое белое поле, и губы её чуть дрожали. Маттео подумал, что сейчас она заплачет. Но она не заплакала. Она просто стояла, как человек, который уже плакал столько раз в одиночку, что разучился делать это при других.

И тогда он сказал то, о чём пожалел в ту же секунду:

— Я не могу работать с человеком, который мне не говорит правду.

Слова повисли в воздухе. Джулия вздрогнула, как от пощёчины. Потом кивнула, медленно, будто соглашаясь с чем-то давно известным.

— Хорошо, — сказала она. — Я пойму.

Он хотел взять слова обратно. Хотел подойти, сказать: «Я не это имел в виду». Но она уже собрала со стола бумаги и вышла, вежливо кивнув ему, как кивают коллеге в конце рабочего дня.

Дверь закрылась. Батарея стукнула один раз и замолчала.

Вечером Джулия стояла под аркой на Санто-Стефано. Той самой, с той самой скамейкой. Шарфа не было: его, видимо, давно кто-то унёс. Скамейка была пустой и холодной. Она села на край и достала телефон. Триста лайков стали шестьюстами. Никто пока не написал её имени вслух, но под постом кто-то уже оставил: «Это же Ферри с литературы, да?»

Она сидела и смотрела на темноту под аркой. Потом, не отдавая себе отчёта, достала зелёную тетрадь, раскрыла на коленях и положила на неё ладонь. Просто чтобы почувствовать, что она всё ещё здесь. Что она целая.

Дверь редакции на следующее утро оказалась приоткрытой. На пороге лежала записка, сложенная вчетверо. Почерк Эмилии, нервный и торопливый:

«Я знаю, чьё это сделала. Фабиола мне сказала. Не сдавайтесь. Пожалуйста. Я верю в этот номер».

Джулия прочитала её дважды. Потом аккуратно сложила и убрала в карман, к тетради. Это была первая за неделю вещь, которая не причиняла боли.