Зима в Болонье

В первое воскресенье декабря Болонья оделась в гирлянды. Огоньки висели на арках, на балконах, на ветках голых деревьев, и город стал похож на человека, который долго делал вид, что ему всё равно, а потом не выдержал и надел праздничный свитер. На Пьяцца Маджоре открылся рождественский рынок: пахло глинтвейном, жжёным сахаром и жареными каштанами, а над всем этим возвышался Палаццо д'Аккурсио, мрачный и довольный, как бабушка за накрытым столом.

— Идём, — сказал Маттео и без предупреждения свернул с площади.

— Куда?

— На Сан-Лука. Только не говори, что ты не пробовала.

Джулия не пробовала. Она прожила в Болонье всю жизнь и ни разу не прошла весь путь под самой длинной в мире крытой аркадой, которая от городских ворот вела по склону холма к святилищу. Шесть с лишним сотен арок, почти четыре километра. Все студенты рано или поздно проходили её ради чьей-то свадьбы, экзамена или спора. Джулия каждый раз находила причину отложить.

— Там холодно, — сказала она.

— Там арки. Они от всего защищают.

— Там гора.

— Там холм. — Он остановился и посмотрел на неё с лукавством. — Ты боишься.

— Я не боюсь.

— Ты боишься, что тебе понравится.

Это была почти точная цитата её собственных слов, и Джулия сдалась.

Они купили у уличного торговца кулёк горячих каштанов, который грел ладони лучше любых перчаток, и вышли за ворота. Город остался позади, и вокруг сразу стало тише. Арки начались почти сразу: низкие, каменные, одна за другой, как строки длинного стихотворения, написанного кем-то, кто любил повторы. Каждый пролёт нумеровался, и Маттео, не останавливаясь, вслух называл номер:

— Сорок. Сорок один. Сорок два.

— Зачем ты считаешь?

— Чтобы знать, сколько ещё осталось.

— А если окажется, что много?

— Тогда я буду считать громче.

Она рассмеялась. Каштаны хрустели в бумаге. На склоне вокруг них вставали огоньки города, густо рассыпанные в вечерней дымке, как рассыпают соль по тёмной скатерти. Ветер был холодным, но в арках его не было совсем: он оставался снаружи, там, где ему и место.

На сто сороковой арке Джулия впервые взяла Маттео за рукав. Просто чтобы поддержать равновесие на скользком камне. На сто пятидесятой она так и не отпустила. На двухсотой он сам перевернул руку и взял её за ладонь, как будто так и было нужно. Ни один из них ничего не сказал. Говорить было нельзя: слова могли всё испортить.

— У тебя холодные пальцы, — заметил Маттео.

— У тебя тёплые.

— Это от каштанов.

— Это не от каштанов.

Он не ответил. Но не отпустил.

Они шли и разговаривали обо всём и ни о чём. Он рассказал, как дед водил его в детстве на этот холм и каждый раз говорил, что на последней арке загадывают желание, но только тихое, потому что громкие желания святилище не слышит. Она призналась, что в детстве считала, будто арки растут сами, как деревья, и что их вечерами кто-то подрезает. Они смеялись над собой и друг над другом. Джулия вдруг подумала, что не помнит, когда в последний раз ей было так легко. Не хорошо, не радостно, а именно легко, как будто с плеч сняли то, что она носила так давно, что перестала замечать.

На последней арке подъём закончился, и перед ними открылось святилище: белое, спокойное, окружённое огнями. Внизу лежала вся Болонья: красные крыши, башни, дым, сотни окон. Над городом висело низкое, бархатное небо.

Они остановились у парапета. Маттео достал камеру, привычным движением, к которому уже не нужно было готовиться, и поднёс к лицу. Джулия увидела это краем глаза.

— Не надо, — тихо сказала она.

Он опустил камеру.

— Почему?

— Потому что сегодня я хочу, чтобы это осталось только у меня. Не на плёнке.

Он помолчал. Потом аккуратно убрал камеру в рюкзак и повернулся к ней. Они стояли очень близко. В свете фонарей его лицо казалось другим: усталым, открытым и совсем юным. Он наклонился к ней на полшага, а она не отступила. Её сердце так колотилось, что, казалось, его слышно на весь холм.

— Джулия, — сказал он, и это было почти вопрос.

— Да.

В этот момент в её кармане коротко завибрировал телефон.

Она не собиралась смотреть. Но руки действовали сами, и она достала его, и экран высветил сообщение без имени отправителя. Только номер, который Джулия помнила наизусть, хотя много раз пыталась забыть:

«Пятница. Помнишь, Джу?»

Холодная вода прошла по спине от шеи до пяток. Она отступила на шаг. Потом ещё на один.

— Что случилось? — спросил Маттео.

— Ничего. Просто… сообщение.

— От кого?

— Неважно.

Он смотрел на неё внимательно и без упрёка, но ей показалось, что хуже упрёка нет ничего. Ветер хлопнул плащом, и ей вдруг стало очень холодно.

— Мне нужно идти, — сказала она.

— Мы только пришли.

— Я знаю. Прости.

Он кивнул медленно, будто взвешивая что-то.

— Джулия, — сказал он после паузы, и голос его стал другим: ровным, почти деловым. — Мне нужен текст для третьего разворота. Серия с Сан-Лука уже снята, она хорошая, но без слов не работает. Комитет через неделю. Я прошу не как редактор. Как человек, которому важно, чтобы у нас получилось. Дай мне стихотворение. Любое. Твоё.

Она почувствовала, как внутри что-то обрывается, как рвётся нитка, которую долго натягивали.

— Не могу, — сказала она.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу.

— Почему?

Ветер шевельнул пряди волос у её лица. Сказать хотелось так отчаянно, что горло свело. «Потому что у Арианы фотографии всех моих страниц. Потому что она сказала: сорви третий разворот, и твои стихи останутся в тетради. Потому что я боюсь, что если дам тебе стихотворение, она опубликует все остальные».

— Просто не могу, — повторила Джулия. — Не сейчас.

Маттео смотрел на неё так долго, что ей показалось, будто он видит насквозь. Потом отвёл глаза.

— Понятно, — сказал он ровно. — Я думал… Ладно. Неважно.

— Маттео…

— Идём. Темнеет.

Вниз они спускались молча. Арки, которые только что казались продолжением длинного стихотворения, теперь казались просто камнем, холодным и равнодушным. Маттео шёл впереди. Он не оборачивался. Он больше не считал арки вслух.

На сто пятидесятой, на той самой, где час назад она взяла его за рукав, Джулия остановилась и посмотрела ему в спину. Ей хотелось крикнуть: «Подожди! Я всё объясню!» Но губы не слушались. Она стояла так, пока он не скрылся за поворотом, а потом пошла следом, потому что другого пути вниз не было.

На последней арке, у самых городских ворот, он ждал. Не ради неё. Просто потому, что дорога разветвлялась, а он не хотел оставлять её одну в темноте.

— Я провожу тебя до дома, — сказал он.

— Не надо.

— Надо.

И они пошли рядом, не касаясь друг друга, и расстояние между ними было меньше метра, а казалось, что оно растёт с каждым шагом.

У её двери Маттео остановился.

— Если когда-нибудь решишь сказать, — произнёс он тихо, — я тебя выслушаю. Я не умею давить. Но и притворяться не умею тоже.

— Я знаю.

— До завтра.

— До завтра.

Он ушёл. Джулия поднялась в квартиру, не включая света, села на пол в коридоре, прислонившись спиной к стене, и просидела так очень долго.

А через дорогу, в тени подворотни, стоял высокий парень с вязаной шапкой, натянутой на брови, и смотрел, как гаснет окно её квартиры. Это был Лука Греко. Он шёл к Маттео за забытой флешкой и увидел всё: и их приход, и их молчание, и дверь. Он ничего не понял. Но достал телефон и написал одному человеку: «Слушай, мне кажется, с Джулией что-то происходит. Ты не знаешь?»

Ответ пришёл через минуту. Фабиола, как всегда, писала без заглавных букв:

«знаю. приходи завтра. расскажу. только маттео пока не говори»