Что он снимает

На второй неделе ноября Болонья вдруг надела плащ из тумана и вышла на улицу, как человек, который собирается шпионить. Фонари стояли в молочной дымке, портики вытянулись в бесконечные коридоры, а колокола Сан-Петронио звучали так, будто звонили из-под воды.

Маттео сидел в редакции за большим столом, разложив вокруг себя фотографии. Он забрал вторую плёнку у синьоры Агнезы утром, и теперь отпечатки лежали перед ним рядами, как карты в пасьянсе, который никак не сходился. На доске напротив висел макет второго разворота. Для него не хватало одной подходящей картинки, и Маттео уже час перебирал снимки, не находя ни одного.

Джулия вошла без стука. Она всегда входила без стука, потому что считала, что стук отнимает у человека время.

— Прости, что опоздала. Я заходила к Эмилии, она переписала две строчки, и они стали хуже, и мне пришлось… — Она остановилась на полуслове.

Она смотрела на стол.

Маттео не сразу понял, на что именно. Потом проследил за её взглядом и увидел то, чего не замечал сам: среди арок, колонн и голубей, как зерно среди шелухи, лежали кадры с ней.

Джулия за чтением стихов Эмилии: пальцы у виска, губы шевелятся вместе со строкой. Джулия у типографии Пеллегрини: ладонь на холодном металлическом шрифте, будто она слушает, как он дышит. Джулия спиной, в аркаде, с сумкой, прижатой к боку так, как прижимают что-то живое. И последняя: Джулия на скамейке на Санто-Стефано. Той самой скамейке. Она сидела, глядя куда-то мимо объектива, и на лице у неё была та неуловимая вещь, которую невозможно подделать: тоска человека, который помнит строчку, но не решается её произнести.

Он не помнил, что делал этот кадр.

— Я снимал арки, — сказал Маттео и сам услышал, как жалко это звучит.

— Да, — ответила Джулия тихо. — Арки.

Она подошла к столу и взяла последний снимок двумя пальцами за край. Долго держала. Потом спросила:

— Ты знаешь, что это за скамейка?

— Скамейка на Санто-Стефано. Я говорил.

— Нет. Я про другое. — Она положила снимок и подняла на него глаза. В них была растерянность и что-то вроде озарения. — Ты снимаешь не то, что видишь. Ты снимаешь то, о чём я молчу.

Маттео открыл рот и закрыл.

Он знал это. Знал уже давно, с того дня, как отнёс первую плёнку синьоре Агнезе. Просто не позволял себе произносить вслух, потому что произнести значило признать: он смотрел на неё слишком долго. А признать это означало перестать притворяться, что он здесь только ради альманаха.

— Я не нарочно, — сказал он.

— Я знаю.

— Рука сама.

— Я знаю, Маттео.

Они стояли по разные стороны стола, и между ними лежали фотографии, как письма, которые обоим предстояло прочесть. На улице за окном проехал велосипед, звякнул звонок. Батарея стукнула, будто хотела вставить своё слово. Но на этот раз никто не засмеялся.

— Мои портреты, — медленно заговорил Маттео, — хвалили все. Потому что я всё время знал, куда нужно поставить свет, где улыбка, как повернуть голову. Я умею делать красиво. Я просто не умею делать правдиво. Люди вставали передо мной, и я видел, как они готовятся быть сфотографированными. Они становились лучше, чем они есть. И пропадали. — Он потёр переносицу. — А ты… Ты не позируешь. Ты не умеешь. Ты каждую секунду делаешь вид, что тебя здесь нет, и поэтому я вижу всё.

— Это неправда, — тихо сказала Джулия.

— Что?

— Что я не умею позировать. Я позирую всю жизнь. Я позирую человеком, у которого нет секретов.

Она села на стул, подтянула колени к груди, как делала только дома, когда никого не было рядом. Маттео не двигался, чтобы не спугнуть.

— Я пишу, — сказала Джулия наконец. — Ты это знал.

— Пятно на пальце.

— Да. Три года. Я никому не показываю. Ни маме, ни подругам. Мне кажется, что если кто-то прочтёт, они… — Она остановилась. — Они станут слишком настоящими. Слова станут слишком настоящими. А я не готова.

Маттео осторожно присел напротив. Он не спросил, что в тетради. Не спросил, почему. Он сказал единственное, что показалось ему честным:

— Тебе не обязательно показывать. Но, Джулия, — голос слегка дрогнул, — я всё равно буду это снимать. Не могу иначе.

Она не засмеялась. Не вспыхнула. Просто посмотрела на него так, как смотрят на человека, который только что сказал вещь, к которой нет готового ответа.

— Знаешь, что страшно? — спросила она. — Что мне это нравится.

В тот вечер они не работали. Они сидели на полу под доской со стикерами, ели те самые помятые канноли, которые Маттео принёс в прошлый раз и забыл выкинуть, и разговаривали. Обо всём. О том, что она в детстве боялась лифтов, а он сломал руку, упав с дерева, которое собирался сфотографировать. О том, что её отец собирает старые часы и умеет слушать их, как другие слушают музыку, а его мать пела по утрам, перебирая бельё, и он до сих пор не может слышать запах кондиционера для белья без того, чтобы не сжаться в груди. Это были пустяки. Из пустяков, как из мелких винтиков, собирается механизм доверия.

Джулия всё время была близка к тому, чтобы рассказать про Ариану. Она раз пять набирала воздух, чтобы начать, и каждый раз выдыхала. Слова вертелись на языке: «Мне нужно тебе кое-что сказать». Но каждый раз перед внутренним взором вставала картина: Маттео узнаёт и смотрит на неё с жалостью. Как на человека, которого надо спасать.

А она так не хотела, чтобы её спасали. Ей хотелось, чтобы с ней были рядом.

— Что ты хотела сказать? — спросил он в один из таких моментов.

— Ничего, — ответила Джулия. — Просто… спасибо за канноли.

— Они чёрствые.

— Всё равно спасибо.

Он улыбнулся, не споря. И она сама не поняла, что обрадовалась тому, что он не стал расспрашивать.

Домой они пошли вместе. Туман стал плотнее. Вдоль Виа Дзамбони студенты шли группами, смеялись, толкались, и их голоса тонули в молоке. Маттео нёс камеру на плече, не доставая. Джулия шла чуть ближе, чем обычно. На перекрёстке они остановились: ему налево, ей направо.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи. — Он помедлил. — Джулия. Если захочешь однажды показать, я буду рядом. Не раньше.

Она кивнула. Потом повернулась и ушла в туман, а он долго смотрел ей вслед и впервые за год чувствовал, что фотографирует без камеры.

Дома она достала зелёную тетрадь и написала то, что не писала ни разу: короткое стихотворение о человеке, который снимает чужую тишину. Закончив, она прочитала его вслух самой себе, в пустой кухне, и сама удивилась тому, как это прозвучало.

Потом подумала про Ариану и фотографии страниц на её телефоне. И захлопнула тетрадь.