Неделя ожидания

В воскресенье Маттео впервые за год зарядил камеру.

Он сделал это на кухне своей съёмной квартиры, где за окном орали голуби, а на плите остывал нетронутый кофе. Плёнку он купил накануне в маленькой лавке у рынка Меркато-делле-Эрбе, у старика, который посмотрел на него поверх очков и сказал: «Для дедовской? Ну наконец-то». Маттео не стал спрашивать, откуда старик знает. В Болонье такие вещи всегда знают заранее.

Руки действовали сами. Дед когда-то показывал ему, куда вставлять и как закрывать. Он помнил это так же ясно, как запах дедовского табака и скрип табурета у окна. Крышка щёлкнула. Камера вздохнула и стала готова.

— Ну, дед, — сказал Маттео вслух в пустой кухне. — Не подведи.

Он сам не знал, кого просил: деда, камеру или самого себя.

Первый кадр он потратил на трещину в стене. Второй на голубя, который смотрел на него с укором. Третий — на собственные ботинки. Всё это было глупо и необязательно, но с каждым щелчком что-то в груди размыкалось, как замок, который долго никто не открывал.

В понедельник он зашёл за Джулией в корпус.

— Пойдёшь со мной? — спросил он, пытаясь сказать это небрежно. — Я хочу снять аркады. Для разворота нам нужны ещё кадры, а тебе нужно понять, как это делается. Нельзя редактировать то, чего не видел изнутри.

Джулия посмотрела на него долго, прикидывая, не подвох ли это. Потом взяла сумку.

Они ходили по Болонье до вечера. Маттео снимал: арки на Виа Санто-Стефано, колонны у церкви, женщину, которая развешивала бельё на балконе четвёртого этажа и пела что-то себе под нос. Джулия шла чуть позади, сперва молча, потом всё чаще вслух. Она рассказывала, как в детстве думала, что аркады построили для того, чтобы никто не промок по дороге в школу. И как однажды, лет в десять, она прошла от дома до самой площади, ни разу не выйдя под дождь, и была вне себя от гордости, будто совершила кругосветное путешествие.

— Тут семь километров, — сказал Маттео. — Почти. Если считать вместе с поворотами.

— Тогда я была ещё и героем.

Он засмеялся и поймал кадр, не поднимая камеру: просто нажал на спуск, повернувшись к ней боком. Он потом долго думал, зачем он это сделал, и не нашёл ответа.

Плёнку он отнёс в маленькую лабораторию синьоры Агнезе, спрятанную в переулке за рынком. Синьора Агнеза, невысокая женщина с седой косой, вынула кассету, повертела её в пальцах и сказала:

— Через неделю. И не торопите меня. Хорошая плёнка не любит спешки.

— Неделя, — повторил Маттео.

— Ожидание — часть работы, — сообщила синьора Агнеза и повернулась к нему спиной, как будто разговор был окончен.

Неделя оказалась самой странной в его жизни.

Раньше ожидание было для него пыткой. Теперь оно стало чем-то вроде тёплого одеяла. Они с Джулией каждый день встречались в редакции, но разговаривали уже не только про работу. Он узнал, что она любит кофе без сахара и терпеть не может, когда в стихах слишком много прилагательных. Она узнала, что он по утрам не может говорить, пока не выпьет первую чашку, и что в детстве он думал, будто фотографии делают из света, который дедушка выдувает из банки.

В среду они вместе пошли к синьору Альдо Пеллегрини, владельцу типографии на тихой улице под самыми аркадами. Типография пахла краской, бумагой и чем-то горячим, что делало воздух густым. Синьор Пеллегрини оказался круглым добродушным человеком с лицом, в котором сразу угадывался любитель плотного обеда. Он положил ладони на стол и сказал:

— Для вас пока по старой цене. Из уважения к «Портику». Мой отец печатал его, когда я ещё в школу не ходил. Но предупреждаю: бумага дорожает, и я не волшебник.

— Мы всё понимаем, — серьёзно сказала Джулия.

— Вы всё понимаете, а цены растут, — вздохнул синьор Пеллегрини. — Идите, дети мои. И принесите мне что-нибудь красивое.

Вечером, выходя на улицу, Джулия вдруг сказала:

— Мне нравится этот запах. Типографии. Как будто здесь всё честно: если что-то написано, значит, это останется.

— А если ошибка?

— Тогда ошибка тоже останется. Но это честно.

Маттео посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало. Она не заметила: она разглядывала мокрую от дождя мостовую.

В четверг Эмилия принесла в ящик ещё три стихотворения. Джулия читала их в редакции вслух, потому что по-другому не умела: она проговаривала каждую строчку вполголоса, пробуя на вкус. И вдруг сама поймала себя на том, что читает чужое всерьёз: не как корректор, а как человек. Эмилия стояла у двери, бледная от волнения.

— Это хорошо, — сказала Джулия. — Только последнюю строфу не трогай. Ты захочешь её сгладить. Не надо.

Эмилия просияла так, будто ей вручили приз.

— Ты умеешь, — тихо заметил Маттео, когда первокурсница ушла. — Говорить людям правду так, чтобы они от этого вырастали.

— Я умею только с чужими текстами, — ответила Джулия. И отвернулась.

В следующий понедельник они вместе пошли за снимками.

Синьора Агнеза выложила на прилавок конверт и посмотрела на Маттео так, словно проверяла, выдержит ли он. Он открыл его прямо в лаборатории, не дождавшись улицы.

Арки получились. Колонны получились. Голубь получился с таким укором, что его хотелось пригласить на ужин. Женщина с бельём тоже вышла, и в её поднятых руках было столько света, что Маттео невольно улыбнулся.

А потом он дошёл до одного кадра и остановился.

Это был тот самый кадр, который он снял, не поднимая камеру, когда Джулия шла рядом и рассказывала про детскую гордость. Она стояла вполоборота, слегка запрокинув голову. Она смеялась, но не открыто: смех жил где-то в уголках глаз, а лицо оставалось серьёзным, будто она сама ещё не решила, разрешить ли себе радоваться. В руках она держала сумку, и пальцы на ремне были чуть сжаты.

На этом кадре Джулия выглядела так, как не выглядела ни разу в жизни, потому что она никогда не видела себя со стороны.

— Покажи, — сказала она и протянула руку.

Он хотел спрятать. Но не успел.

Она смотрела очень долго. Маттео успел насчитать семнадцать ударов собственного сердца.

— Это я? — спросила она наконец.

— Я просто снимал аркады, — сказал Маттео. Голос подвёл его на последнем слове. — Ты случайно оказалась в кадре.

Джулия подняла на него глаза. В них было удивление, смущение и что-то ещё, чему он не мог подобрать название. Она, кажется, поняла, что он врёт, и поняла, почему. Но почему-то не стала настаивать.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть будет случайно.

Она вернула снимок осторожно, двумя пальцами, будто боялась сломать. И Маттео понял, что с этой минуты ничего уже не будет случайным.