Условие профессора Раванелли

Альманах «Портик» умирал давно и тихо, как умирают старые родственники: без жалоб, с запасом печенья в ящике стола и с твёрдой уверенностью окружающих, что он вот-вот поправится.

В первый понедельник октября, ровно в девять утра, Джулия Ферри сидела на самом краю последнего стула в редакции и разглядывала собственные колени. Редакция помещалась в тесной аудитории под аркадами старого корпуса, между кладовой для швабр и кабинетом, где никто никогда не работал. Здесь пахло бумагой, пылью и чем-то сладким. Батарея под окном постукивала, как человек, который хочет вставить слово и не решается. На стенах висели обложки прежних номеров, пожелтевшие, с завитушками, и в каждой из них Джулия знала каждую опечатку. Это было её единственное участие в альманахе: два года она читала чужие тексты с карандашом в руке, исправляла запятые и исчезала раньше, чем кто-нибудь успевал сказать «спасибо».

Ей это нравилось. Корректор стоит в самом конце, у выхода, и при этом вся поэзия проходит через его руки. Он рядом со стихами, но не в них. Про себя Джулия называла это «жить в соседней комнате».

— Ну что ж, — сказала профессор Раванелли.

Дальше можно было ничего не слушать. Профессор Лючия Раванелли произносила «ну что ж» тем тоном, каким судья на футбольном матче достаёт из кармана карточку. Ей было около семидесяти, она носила тяжёлые серебряные серьги и очки на цепочке, и о ней ходила студенческая легенда, будто однажды она вернула эссе с пометкой «Слишком красиво, чтобы быть правдой. Переделайте». Говорили, что эссе после этого стало лучше. Говорили также, что студент больше никогда не писал.

— Не буду ходить вокруг да около, — Раванелли положила на стол тонкую папку. — Прежний главный редактор выпустился в июне. Финансирование проходит через комитет, и в апреле он решит, нужен ли факультету альманах, который не выходил полтора года. Если к пятнадцатому апреля нового номера не будет, «Портик» закроют. Навсегда. Комнату отдадут под склад, а подшивки отправят в архив, где их никто не откроет.

В аудитории стало тихо, если не считать батареи. Перед столом сидели шестеро: двое первокурсников с одинаковыми блокнотами, девушка с вязанием, которая пришла, судя по всему, ради печенья, Лука Греко с третьего курса, который пришёл ради девушки с вязанием, и Маттео Бьянки.

Джулия, конечно, знала, кто это. Весь факультет знал. Маттео делал для альманаха обложки, его фотографии висели на стене почёта, и на каждом вернисаже к нему подходили люди, чтобы сказать «гениально». Он стоял, привалившись плечом к косяку, как человек, который заглянул на минуту и ещё не решил, оставаться ли. Тёмные волосы, чуть растрёпанный воротник, рюкзак, из которого торчал потёртый кожаный ремешок. Он смотрел на подшивки так, как смотрят на то, что давно потеряли.

— Мне нужны два редактора, — продолжила Раванелли. — Литературный и фотографический. Не комитет, не группа поддержки, а двое, которые отвечают друг перед другом. — Она сняла очки и посмотрела на Джулию. — Синьорина Ферри, вы вычитывали все номера за последние два года. Не думайте, что я не знала.

Джулия почувствовала, как пол слегка накренился.

— Я просто… расставляла запятые, — сказала она.

— Вот и расставляйте их теперь в должности редактора. — Взгляд профессора переместился на косяк. — Синьор Бьянки?

Джулия приготовилась услышать вежливый отказ. Все знали, что Маттео уже год не появлялся ни на одной выставке. Он отказывался от заказов, на семинарах держал камеру в сумке, и по факультету ходили слухи, что он потерял интерес к фотографии. Она была уверена, что он скажет «нет», что она, цепляясь за этот отказ, скажет «нет» следом и вернётся в соседнюю комнату.

— Я согласен, — сказал Маттео.

Он произнёс это легко, почти беззаботно, и только Джулия заметила, как его пальцы крепче сжали ремешок рюкзака.

— Я… — начала она.

— Прекрасно, — Раванелли надела очки. — Остальным спасибо, свободны. Вы двое останьтесь.

Первокурсники вышли, переглядываясь. Девушка с вязанием унесла печенье. Лука задержался на пороге, подмигнул Маттео, и дверь закрылась с таким звуком, будто за ней осталась не комната, а камера.

— Вы не обязаны любить друг друга, — сказала Раванелли. — Но вы обязаны выпустить номер. Я не прошу шедевра. Я прошу, чтобы вы оба показали что-нибудь настоящее. Хоть что-нибудь. — Она задержала взгляд на Джулии на секунду дольше, чем нужно. — Первый разворот через две недели. До свидания.

Она ушла, оставив после себя запах лаванды и ощущение сданного экзамена.

Минуту Джулия и Маттео молчали. Батарея постучала ещё раз, будто подбадривала.

— Ты правда нашла все опечатки в моих подписях к обложкам? — спросил Маттео. — Я думал, их никто не читает.

— Их четырнадцать, — сказала Джулия. — Из них три серьёзные.

— Три? — Он улыбнулся уголком рта. — Ну вот. Меня уже боятся.

— Я не боюсь, — соврала она. — Просто не понимаю, зачем ты согласился. Ты же год не снимаешь.

Улыбка исчезла. Он перевёл взгляд на обложки на стене, потом на неё и ответил с неожиданной честностью:

— Потому что мне больше нечего делать, Джулия Ферри.

Сказано это было не театрально, а просто, как зачитывают факт. Джулия вдруг поймала себя на том, что хочет спросить, почему. Она никогда ни о чём не спрашивала. Это была первая странность дня.

Вторая обнаружилась через час, в вестибюле главного корпуса, где стояли ячейки для почты. Джулия сунула руку в свою, чтобы забрать расписание, и пальцы наткнулись на плотный белый конверт без адреса.

Внутри лежала фотография. Обычный отпечаток, сделанный, судя по размытому краю, на телефон. На нём была страница из зелёной тетради, перевязанной резинкой. Той самой, которая всегда лежала на дне её сумки и которую она не показывала никому и никогда. Джулия узнала бы этот почерк в темноте. Стихотворение, написанное в ночь после летней сессии, о пустой скамейке под аркой и о человеке, которого она ждёт, хотя никого не ждёт.

К снимку была приколота записка из трёх строчек, напечатанная на принтере:

«Хорошие стихи не должны лежать в ящике. Подумай, где им будет лучше. Или я подумаю за тебя».

Джулия вытащила из сумки тетрадь, пролистала до нужной страницы и убедилась, что та на месте. Тетрадь была целой. Резинка, как всегда, перекручена. Никто не открывал её, никто не мог её открыть.

Кроме одного человека. Человека, с которым она не разговаривала почти год.