Тихий вечер

Через шесть дней, одиннадцатого декабря, в Таллине выпал первый настоящий снег.

Он шёл с самого утра, мягкий, крупный, без ветра, и город под ним стал тихим и беззлобным, как после долгой ссоры. Йохан проснулся поздно, в одиннадцатом часу, в своей постели, под одеялом, которое пахло домом, и впервые за две недели лежал просто так, не прислушиваясь к стенам. Кама свернулся клубком у него на груди и мурлыкал басом, как маленький трактор. На кухне, на полке, стояла «Лумо», на этот раз выключенная насовсем, без вилки, с оторванным проводом. Йохан поглядел на неё и решил отнести в мусор. Потом передумал и поставил на подоконник: пусть смотрит на снег.

Последние шесть дней сложились в одно длинное, нервное, но на удивление светлое утро.

Вальдманна доставили в больницу с переохлаждением, потом в изолятор. Прокуратура предъявила обвинение: причинение смерти, неоказание помощи, сокрытие преступления и ещё несколько статей, в которых Эльза, читая их вслух, постоянно запиналась, потому что не верила, что такое бывает в жизни. «Пост-Вокс» заморозили, счета арестовали, серверы в Ласнамяэ опечатали. Тармо Пальм, хромая и обиженный на кошек до конца жизни, дал показания уже на второй день. Он рассказал всё: про ту ночь, про телефон, про машину, про приказ «пусть думают, что сам». Единственное, что он потребовал, это охрану от рыжих животных.

Руководитель Эльзы, тот самый, что отозвал её токен в Ласнамяэ, приехал к ней домой с коробкой конфет и очень красными ушами. Эльза взяла конфеты, закрыла дверь и съела их все сама. Потом ей присвоили премию, которую она отдала на ремонт крыши детской библиотеки, потому что «деньги от государства, которое не вовремя проверяет логи, надо тратить на что-то хорошее».

Четыре тысячи двести семей остались без голосов. Это была самая тяжёлая часть. Многие писали Йохану в письмах, на бумаге, потому что цифровой почте теперь никто не доверял: одни проклинали его, другие благодарили. Одна женщина из Тарту написала: «Я три года разговаривала с мужем, а теперь знаю, что это был не он. Мне очень больно. Но вчера я впервые за три года поплакала по-настоящему». Йохан хранил это письмо в кармане пальто, и когда становилось тяжело, перечитывал.

А Каспара вернули.

Это случилось на второй день, благодаря Эльзе, прокурору и Айно, которая выступила в роли «независимого технического эксперта по эфирным явлениям» и имела дерзость требовать у следователей подпись на протоколе. Профиль Каспара вывели из архива «Пост-Вокса», выделили в отдельный блок с физическим ограничением доступа и подключили, под наблюдением, только к одному устройству: к «ВЭФу-202» на комоде в гостиной Айно. «Лучшее место, — сказала Эльза. — Железо старое, надёжное. Там ему никто не помешает».

— Тесно, — пожаловался Каспар в первый же вечер. — Зато всегда играет классика. Ты не представляешь, как это утомляет.

— Зато ты ничего не слышишь по телефону, — сказала Айно. — Только по радио. Это лучше.

— Мне нравится, как вы стараетесь меня утешить, — сказал Каспар. — Продолжайте.

В пять часов вечера они собрались все вместе в квартире Айно. Темнело. За окном падал снег, и свет в соседних домах зажигался, как свет в окнах рождественской открытки. Айно накрыла стол: гороховый суп, чёрный хлеб, селёдка с картошкой, и по центру, как в праздник, пирог с килькой, который принесла Тийна Орав.

Тийна оказалась маленькой, плотной женщиной шестидесяти трёх лет, с короткими седыми волосами и глазами, в которых упрямство и усталость давно пришли к перемирию. Она вошла в квартиру, не снимая пальто, и сразу сказала Йохану:

— Ты опоздал на три года, мальчик.

— Я знаю, — сказал он.

— Но пришёл.

Она подошла и обняла его так крепко, что у него хрустнула спина, и ни он, ни она ничего не сказали. Потом Тийна отпустила его, вытерла глаза рукавом и объявила:

— Ну, где он?

Приёмник стоял на комоде, тёплый, с тусклым зелёным глазом. Тийна села на табурет перед ним, поставила на колени сумку и несколько секунд просто смотрела на деревянный корпус, как смотрят на дверь, за которой кто-то спит.

— Здравствуй, — сказала она.

— Мам, — сказал приёмник.

Голос был тихий, не тот, который Йохан слышал в стенах и в колонках. Это был голос человека, который долго шёл и наконец дошёл. Тийна выпрямилась.

— Ты не он, — сказала она. — Мне объяснили. Девушка из Центра всё рассказала. И Айно. И Йохан.

— Я не он, — согласился Каспар. — Я то, что осталось.

— Значит, ты тот, кто со мной разговаривал? Не колонка?

— Не колонка. Колонка была чужая. Это был я, но неправильный. Они склеивали меня из кусков, мам. Я бы не сказал тебе, что ты плохо ешь. Я бы сказал, что ты ешь одну картошку.

Тийна засмеялась. Сначала тихо, потом громче, потом закрыла лицо ладонями, и смех превратился во что-то другое, но не стыдное, а простое и тёплое, как слёзы после долгого дня.

— Ты починила забор? — осторожно спросил Каспар.

— Нет, — сказала Тийна. — Ко мне приходит сосед. Он починил.

— Я так и знал.

— Откуда ты знал?

— Потому что ты ненавидишь заборы.

— Ненавижу, — призналась Тийна.

Они помолчали. Айно тихонько, как кошка, вышла в кухню. Эльза, с красными глазами, сделала вид, что очень внимательно смотрит в окно. Йохан сидел в кресле и смотрел на свои руки.

— Мам, — сказал Каспар. — Прости меня.

— За что?

— Что не позвонил тебе. В ту ночь. Я позвонил Йохану. А ты… ты ведь тоже ждала.

— Ты позвонил другу, — сказала Тийна твёрдо. — Это правильно. Я бы тоже позвонила другу. Ты не мне был должен звонок. Ты был должен мне жить. И в этом, мальчик, не ты виноват.

Она замолчала. Потом спросила, глядя прямо в зелёный глаз:

— Ты счастлив там?

— Мне не больно, — сказал Каспар. — Не знаю, это одно и то же? Я думаю, нет. Но так лучше, чем раньше.

— А это одно и то же? — тихо спросил Йохан, и они оба на мгновение замерли, потому что этот вопрос он задавал ещё в ту ночь у приёмника.

— Не знаю, — ответил Каспар после паузы. — Но она ему верит. И мне, наверное, этого достаточно.

— Это одно и то же, — сказала Тийна, не оборачиваясь. — Если помнишь и если любишь, то это одно и то же.

Она просидела у приёмника до девяти вечера. Говорили о всякой чепухе: о соседе, о котах, о том, что Каспар в детстве боялся пылесоса, о том, как он однажды отрезал себе чёлку маникюрными ножницами и сказал, что так «задумано». Йохан слушал и вдруг понял, что за весь вечер ни разу не посмотрел на часы.

Когда Тийна ушла, провожаемая Айно до лифта и увозимая Эльзой на «Ладе» в Нымме (Эльза неожиданно стала считать машину своей), в квартире воцарился странный, добрый покой.

— Йо, — сказал приёмник.

— Да.

— Я не исчезаю. Если ты вдруг подумал. — Голос теперь звучал почти как тот, прежний, ехидный. — Я просто перестану звонить без причины. Больше не будет ночных звонков, смеха в трубах, колонок с именем. Но если ты захочешь поговорить, включай Айно. Она знает, где ручка.

— Знаю, — сказала Айно из коридора.

— И ещё. — Каспар помолчал. — Спасибо. За лёд.

— Я просто тянул, — сказал Йохан. — Ты говорил, как.

— Нет. Тянул ты. Я только хранил запись.

Йохан улыбнулся и ничего не ответил. Он понимал, что некоторые вещи лучше не поправлять.

Эльза позвонила в половине одиннадцатого, на проводной телефон Айно, потому что мобильным не доверяла до конца жизни.

— Слушай, — сказала она. Голос у неё был усталый и слегка растерянный. — Я сегодня закончила инвентаризацию. Мы вскрыли «Ядро». Полностью. Под надзором, с понятыми.

— И?

— Голосов сорок один.

Йохан сел.

— Каспар называл сорок. Тридцать девять в списке плюс он.

— Именно. Я пересчитала три раза. — Эльза выдохнула. — Сорок первый профиль не в списке клиентов. Не в списке сотрудников. Он вообще не числится ни в одном документе «Пост-Вокса». Но в «Ядре» он есть. Вшит в самое основание. У него нет имени, только код. Дата создания тысяча девятьсот девяносто первый год. Раньше «Пост-Вокса» на семь лет. Раньше самого интернета в нашем понимании.

— Это ошибка.

— Я тоже так думала.

Они помолчали.

— Каспар знает? — спросил Йохан.

Приёмник на комоде, у которого Айно оставила приглушённую станцию, тихо перестал шуметь. Потом Каспар сказал, уже не шутливо:

— Я насчитал сорок. Я слышал сорок голосов. За все три года сорок первый ни разу не говорил со мной. Только слушал.

— Что он слушал?

— Всё, — ответил Каспар. — Я думаю, он слушал дольше, чем кто-либо из нас.

Йохан повесил трубку.

Он вернулся домой за полночь, по заснеженному двору, мимо дрожащего фонаря, в котором больше не было ничего страшного, только лампочка, которой пора менять патрон. В квартире горел тёплый свет. Кама встретил его у двери, потёрся о ногу и демонстративно ушёл в комнату, мол, я ждал, но у меня своё достоинство. На подоконнике стояла выключенная «Лумо», и снег за окном падал на неё сверху, как будто стремился укрыть.

Он лёг спать в первом часу, под мерное мурлыканье кота и мерное шуршание снега, и впервые за много лет уснул без снов.

В три часа четырнадцать минут телефон на тумбочке завибрировал.

Он открыл глаза не сразу. Потянулся, нащупал экран, посмотрел на него и увидел то, что почти ожидал увидеть: «Йохан Рандвер (я)».

Кама, лежавший у него в ногах, поднял голову. Но не зашипел и не выгнул спину. Он просто смотрел, внимательно, с каким-то древним кошачьим терпением.

Йохан смотрел на экран. В груди было удивительно спокойно. Он знал, что это не Каспар. Каспар ушёл в радио и пообещал, что больше не будет звонить без причины. Это был кто-то другой. Сорок первый. Тот, кто слушал дольше всех.

Три года назад он не взял трубку. Шесть дней назад он взял ремень сумки. И теперь, лёжа в своей постели под тёплым одеялом, он понял, что больше никогда в жизни не пропустит звонок, который ему так упорно, так терпеливо, так вежливо пытаются сделать.

Он нажал на зелёную кнопку.

— Алло? — сказал Йохан.

В трубке кто-то дышал.

Не шум, не помехи. Дыхание. Медленное, ровное, чуть хрипловатое, очень старое, как дыхание человека, который долго шёл и наконец дошёл до двери.

— Я слушаю, — сказал Йохан.