Печенье Айно

Айно Вески открыла дверь после первого же стука, будто стояла за ней с самого утра.

— Нервничаете, — констатировала она. — Заходите. Обувь не снимайте, пол всё равно холодный.

Йохан вошёл и остановился на пороге, потому что квартира Айно оказалась не квартирой, а музеем радио, который кто-то обустраивал сорок лет и ни разу не решился выбросить хоть один предмет. Вдоль стен стояли приёмники, ламповые, с деревянными корпусами, с тканевыми динамиками, с шкалами, на которых названия городов были написаны латиницей и кириллицей одновременно: Рига, Таллин, Хельсинки, Москва, Берлин. На подоконнике сидели катушки с проводом. На буфете громоздились паяльники. Над диваном висела вышитая подушка с надписью «Волна — это тоже человек» и, чуть ниже, в раме, чёрно-белая фотография молодого мужчины с усами и паяльником в руке.

— Муж, — сказала Айно, проследив за его взглядом. — Аадо. Умер в девяносто девятом. Считал, что человека можно отправить по воздуху. Из нас двоих говорил громче он, а правильнее я.

Кама лежал на диване, на подушке с волной, и вылизывал лапу с видом человека, который никогда в жизни не вылетал в панике с девятого этажа.

— Предатель, — сказал ему Йохан.

Кот зевнул.

Айно усадила его за стол, поставила чайник, налила в миску что-то густое и горячее, пахнущее лавровым листом и дымом, и придвинула ему: «Гороховый суп. Ешьте, это не обсуждается». Йохан хотел отказаться, потому что есть не хотелось, но первая же ложка вернула ему ощущение, что тело существует, что оно тёплое, и что у него в желудке вообще-то с пятницы ничего не было.

Пока он ел, Айно молча собирала на столе что-то вроде полевой лаборатории: тестер со стрелкой, старый осциллограф размером с микроволновку, длинную антенну, которую она называла «усом», и жестяную коробку из-под печенья с датскими коттеджами на крышке. Ту самую, с которой пришла к нему в пятницу.

— Рассказывайте, — сказала она. — Всё. Не опуская смешное. У страшного всегда есть смешная сторона, и по ней обычно можно найти вход.

Он рассказал.

Про пиццу. Про звонки с собственного номера. Про «Кайо». Про то, как вынимал вилки, как положил телефон в микроволновку, а колонку в морозилку на пельмени с лосем. На последнем месте Айно коротко хмыкнула, но не перебила. Когда он дошёл до смеха из стены и до слога «Йо», она отложила паяльник и молча сложила руки на коленях.

— Кто такой Йо? — спросила она.

— Это я. Так меня называли.

— Кто?

Йохан открыл рот и вдруг обнаружил, что не может произнести имя. Это было смешно: он ведь только что без запинки пересказал полчаса бреда, а сейчас слово застряло, как костная пластинка.

— Друг, — выговорил он. — Давний. Его уже нет.

— Понятно, — сказала Айно. И, что удивительно, не стала расспрашивать дальше. Это было чем-то вроде милости.

Она встала и объявила:

— Пойдём к вам. Проверю воздух.

В его квартиру они зашли вместе. Кама остался на диване: на этот раз он отказался участвовать. Айно шла впереди, держа перед собой тестер, как иконоборец с ломом. Стрелка вела себя прилично, пока они были в прихожей и в комнате. На кухне она дёрнулась, как рыба. Возле стены между кухней и ванной Айно остановилась и замерла.

— Вот, — тихо сказала она.

— Что вот?

— Здесь.

— Но там же ничего нет. Трубы.

— Трубы, — согласилась Айно. — И то, что идёт по трубам.

Она достала из кармана кардигана маленькую катушку, провела ею вдоль стены и послушала через старомодные наушники с проводом. Её лицо ничего не выражало, но на висках выступили капли пота.

— Сеть выключена? — спросила она.

— Всё выдернуто. Роутер. Телевизор. Всё.

— И всё равно здесь сигнал. Не в сети. — Она отняла наушники от ушей. — Понимаете, молодой человек, ваш интернет, ваши телефоны, ваши колонки, это всё вторичное. Это, как бы сказать, лодки. Лодки на воде. А вода была всегда. Эфир. Воздух. Радио. Лодки можно убрать, вода останется. Вы убрали лодки, и тот, кто плавал на них, остался в воде.

— Это метафора?

— Это физика, — оскорблённо сказала Айно. — Просто поэтично изложенная.

Она показала ему стрелку тестера. Йохан не понял ни цифр, ни шкалы, но понял размах: стрелка стояла почти на упоре.

— Он пользуется всем, что колеблется, — продолжала Айно. — Трубы. Стекло. Металл в стенах. Вы слышали смех через стену, потому что стена и есть динамик. Бетон, арматура, всё это резонирует. Нужно только знать частоту. А он, судя по всему, её знает давно.

— Он?

Айно посмотрела на него долгим, внимательным, не злым взглядом и сказала:

— У вас в голове уже есть местоимение. Я его просто подтвердила.

В этот момент Йохан понял, что не может сказать ничего разумного. Он стоял на собственной кухне, в тишине, которая слушала, рядом со старой радисткой и её тестером, и ему вдруг ужасно захотелось, чтобы всё это оказалось сном или, ещё лучше, баннерной рекламой.

— Это вирус? — спросил он наконец, цепляясь за единственное слово, которое ему было знакомо.

— Нет, — ответила Айно. — Вирус не зовёт вас по прозвищу.

Она подняла жестяную коробку, поставила на стол и открыла крышку. Внутри не было печенья. Внутри лежал слой фольги, плотный, с гладкими швами, как у хорошей упаковки.

— Фарадей, — просто сказала она. — Настоящий. Не микроволновка. Дайте сюда ваш телефон, я его заберу на хранение.

Йохан достал телефон из микроволновки, где тот лежал выключенным, и протянул Айно. Она положила его в коробку, закрыла крышку, обмотала её скотчем и поставила себе под мышку.

— Теперь он вам не позвонит, — сказала она. — По крайней мере через телефон.

— А через что позвонит?

— Через то, что вам захочется услышать, — ответила Айно. — Но это уже вопрос не радиотехники, а совести.

Она произнесла это так спокойно, как произносят прогноз погоды. Йохану стало жарко, потом холодно, и он отвёл глаза.

Они вернулись в квартиру Айно. Она заварила второй чайник, поставила на стол блюдце с сухарями, потом села напротив и, помолчав, сказала то, что он потом долго вспоминал:

— Это не вирус. Это кто-то, кому есть что сказать. И этот кто-то пытался сказать это уже несколько дней, а вы затыкали ему рот микроволновкой.

— Я не хотел…

— Знаю. Никто не хочет. Но вы же понимаете, что разговор, который вы откладываете, не исчезает. Он копится.

Йохан смотрел в чашку. Чай был крепкий и тёмный, как торфяная вода.

За окном Айно стемнело окончательно. Только в углу комнаты, на комоде, возвышался тот самый «ВЭФ-202» в полированном деревянном корпусе, с большой шкалой и маленьким круглым окошком над ней, в котором в рабочем режиме горел зелёный глаз, магический индикатор настройки. Приёмник был выключен. Вилка лежала рядом с ним на крышке, отдельно от розетки. Айно демонстративно выдернула её ещё утром.

Именно поэтому Йохан не сразу понял, что с этим приёмником что-то не так.

Магический глаз светился.

Тихим зелёным светом, ровным, как кошачье око. Он то сужался, то снова раскрывался. Сначала коротко. Потом три раза длинно. Пауза. Потом снова три раза длинно. И опять с начала.

Айно проследила за его взглядом, подняла голову и перестала дышать.

— Вилка?

— Выдернута, — прошептал Йохан.

— Я знаю, что выдернута. Я сама её выдёргивала.

Она встала, подошла к приёмнику и стояла перед ним, как стоят перед чужим гробом. Глаз мигал. Айно шептала, шевеля губами, считая импульсы, потому что азбуку Морзе не забывают, как не забывают таблицу умножения, и по её лицу пробежала тень чего-то, что она не успела спрятать.

— Что он говорит? — спросил Йохан, хотя уже знал.

Айно не обернулась.

— Короткий, длинный, длинный, длинный. Длинный, длинный, длинный, — медленно прочитала она. И, секунду спустя, ровным голосом произнесла: — Й. О.