Увольнение

Существует мнение, что уволенный человек просыпается наутро в состоянии горя, ярости или облегчения. Кьяра Бенедетти проснулась в состоянии удивления. Ей казалось, что она впервые за двенадцать лет не знает, который час, и это оказалось таким странным ощущением, что она минуты три лежала на спине и просто слушала, как за окном воробьи обсуждают что-то важное.

Гостиница в Сан-Бартоломео-ди-Лаго была маленькая, на двенадцать номеров, с узкой лестницей и хозяйкой, синьорой Мирандой, которая считала, что любой постоялец, приехавший надолго, нуждается в супе. Суп она носила в номер без стука. Вчера вечером, когда Кьяра вернулась с виллы с планшетом под мышкой и лицом человека, потерявшего что-то очень важное, синьора Миранда поставила на стол миску, посмотрела на неё и сказала: «Съешьте. Потом поплачьте. В таком порядке». Кьяра так и сделала.

Теперь она сидела на кровати, в футболке и пижамных штанах, с телефоном на коленях, который молчал. Ни Джулия, ни Лоренцо, ни Эльвира не звонили. Она открыла таблицу, посмотрела на неё и закрыла. Открыла снова. Таблица, которая две недели жила, росла, ветвилась и заполнялась цветными клетками, теперь выглядела как сад после ухода садовника: все те же грядки, но без смысла.

Она набрала в почте: «Уважаемые Джулия и Лоренцо. Настоящим подтверждаю, что…» и остановилась. Слово «подтверждаю» вдруг показалось ей до неприличия официальным. Она стёрла строку.

В дверь постучали. Не постучали, а затарабанили так, будто стучавший хотел, чтобы его услышали не только в номере, но и на всём этаже.

— Кьяра! — раздался голос Томмазо. — Это я! Открывай! Я принёс круассаны!

Она открыла. На пороге стоял Томмазо в своей слишком большой куртке, с пакетом из пекарни и двумя стаканами кофе в картонной подставке, сквозь которую у него торчали ручки трёх шариковых. Он был взъерошен, небрит и выглядел как человек, принявший очень важное решение и спешащий донести его, пока не остыло.

— Я уволился, — выпалил он.

— Что?

— Я уволился. Меня не увольняли, но я уволился. Я отправил письмо Эльвире Гаспарини. Там написано: «С сегодняшнего дня прошу считать меня уволенным». Я не знаю, как это правильно называется, но она поймёт. — Он поставил кофе на стол. — Я принёс два. Тебе и мне. Круассаны с джемом. Я записал, что ты любишь с абрикосовым.

— Томмазо…

— Нет, пожалуйста, не говори, что я не должен. Я шесть месяцев вёл протоколы твоих встреч, твоих звонков и твоих лебедей. Я знаю, как ты работаешь. Ты не лгала им из подлости. Ты лгала, потому что хотела, чтобы у них было хорошее утро. Это же не одно и то же.

Кьяра села на кровать. Это был единственный разумный поступок, который ей оставался.

— Это одно и то же, — сказала она. — Просто со стороны выглядит иначе.

— Тогда я буду смотреть с твоей стороны, — упрямо сказал Томмазо. Он развернул круассан, откусил и задумчиво добавил: — Кстати, я уже записал, что нас теперь двое. Это команда. Нужно название.

(Отступление о юности. Молодые люди, как известно, не умеют различать катастрофу и приключение. Это делает их незаменимыми в минуты кризиса и совершенно невыносимыми во все остальные.)

Через двадцать минут в дверь постучали снова. На этот раз осторожно, дважды, с паузой, как стучат люди, привыкшие, что их ждут. Томмазо открыл. В коридоре, у стены, стояли Нонна Ассунта в своём сливовом берете и Беппе Скуилаче в белой куртке и с красными глазами. В руках Беппе держал огромную кастрюлю, обёрнутую полотенцем, из-под которого поднимался пар.

— Мы не помешаем? — спросила Нонна. — Мы на минутку. С супом.

— С супом, — подтвердил Беппе и всхлипнул. — Я ночью сварил. Не мог спать. Это, синьора Бенедетти, бульон из трёх видов птицы. Без орехов. Без креветок. Без злобы. Он лечит.

Кьяра смотрела на них, на маленькую прямую старушку с палкой и на огромного плачущего повара, и в горле у неё что-то поднималось, тёплое и неудобное.

— Вы приехали из-за меня?

— А из-за кого ещё, — сказала Нонна, входя в комнату без приглашения и усаживаясь в единственное кресло. — Я всё видела. Вчера, на террасе. Эта Эльвира выступала как министр. А девочка молчала. И мальчик молчал. Я хотела встать и сказать, но у меня как раз был кусок баранины, а за едой я не разговариваю. — Она нахмурилась. — Это, возможно, главная ошибка моей жизни.

— Нонна, — осторожно сказала Кьяра, — Джулия имеет право злиться на меня. Я ей лгала.

— Лгала, — согласилась Нонна. — Плохо. А потом призналась. Хорошо. Вот и баланс. Видишь, как всё просто. Жизнь вообще не сложная. Это люди её запутывают, потому что им скучно.

— Мы не оставим вас, — сказал Беппе. — Я решил. Беппе Скуилаче не бросает людей, которые знают, как работает кухня. Вы, синьора Бенедетти, единственная, кто за две недели ни разу не потребовала, чтобы я заменил масло на оливковое «экстра». Это дорогого стоит.

Он поставил кастрюлю на стол, разлил суп по трём стаканам, потому что тарелок не нашлось, и все четверо сели вокруг маленького круглого столика. Бульон оказался волшебным. В нём было что-то такое, что заставляло забыть, что вчера произошло, и поверить, что сегодня может произойти что-то хорошее.

(Отступление о супе. Ни одна революция в истории не началась с супа, и это серьёзное упущение историков. Если бы они чаще сидели за столом, а не за картами, многие войны можно было бы предотвратить, а многие заговоры, наоборот, начать гораздо раньше.)

Они сидели и ели, и разговаривали тихо, как заговорщики, которым предстоит выиграть битву, но которым ещё неизвестен ни противник, ни оружие. В половине одиннадцатого, когда в кастрюле оставалось на донышке, в дверь постучали в третий раз.

Это был профессор Кастаньоли.

Он стоял на пороге, как стоял везде, очень прямо, в бархатном пиджаке цвета утиного яйца, с лупой в нагрудном кармане и тяжёлой кожаной папкой под мышкой. Лицо у него было серьёзное, почти торжественное. Он быстро оглядел комнату, поймал взглядом Кьяру и поклонился.

— Синьора Бенедетти. Я прошу прощения за вторжение. Мне нужно с вами поговорить. И, как я вижу, — он посмотрел на остальных, — не только с вами.

— Профессор, — сказала Кьяра, — вы пришли прогнать меня с виллы?

— Я пришёл признаться. — Он вошёл и закрыл за собой дверь. — Мне больно говорить об этом. Но после того, что произошло вчера на террасе, я решил, что молчание бесчестно.

— Присядьте, — сказала Нонна, подвигая стул. — Налейте ему супу, Беппе.

Профессор сел. Взял стакан бульона, посмотрел на него с изумлением, как человек, которого впервые в жизни угостили, и сделал осторожный глоток. Потом поставил стакан и положил на колени папку.

— Меня предупреждали, — сказал он. — Мой коллега, доктор Пеццали, ещё до выставки сказал, что мне не стоит соглашаться на виллу «Чиньо Бьянко». Что управляющий слишком любезен. «Слишком любезные люди, Аурелио, — говорил он, — как слишком свежие простыни: под ними обычно что-то спрятано». Я не послушал.

— Что случилось? — спросила Кьяра.

— В августе, — сказал профессор, — господин Дель Ньеро приехал в штаб общества в Комо. Он предложил, как он выразился, «услугу». Наша лучшая экспозиционная птица, Королева Ортензия, хранилась у нас, в нашем помещении, где нет ни климат-контроля, ни охраны. Он сказал, что на вилле есть сейфовая комната с идеальными условиями. Что он с радостью предоставит её для Ортензии бесплатно, «из уважения к искусству». Мы согласились. Он забрал Ортензию лично, на собственной машине, и привёз на виллу за три недели до выставки.

— Три недели, — повторил Томмазо, лихорадочно записывая. — За три недели до выставки. Ортензия была на вилле.

— Одна, — сказал профессор. — В сейфовой комнате. С ключом, который был только у него. — Он поправил лупу. — Когда мы заехали на виллу с остальной коллекцией, Ортензию уже выставили. Я посмотрел на неё тогда, в первый день, как смотрю всегда, и заметил… — Он запнулся. — Я заметил, что что-то не так. Не мог понять что. Только позавчера, когда ваша невеста, синьорита Альтобелли, ночью светила на неё фонариком, я вспомнил. Шов. На груди. Его не было. Когда она хранилась у нас, этого шва не было.

В номере стало очень тихо.

— И ещё, — сказал профессор. Он открыл папку и достал два листа бумаги, положил рядом. — Вот договор общества с виллой. Вот договор вашей пары. Подписи Дель Ньеро. Посмотрите.

Кьяра взяла листы, поднесла к окну, потом к лампе. Подпись на одном была размашистая, уверенная, с росчерком, похожим на лебединую шею. На другом такая же, но чернила, чуть темнее, почти чёрные. И дата, вписанная в строку под подписью, написана другим пером и другой рукой.

— Он подписал договор общества позже, — сказала она. — Дату вписали задним числом.

— Да, — кивнул профессор. — Я заметил это на днях. Но не придал значения. А теперь… — Он замолчал, и впервые за всё время знакомства Кьяра увидела, что у профессора Кастаньоли дрожит рука. — Теперь я думаю, что меня использовали. Нас. Что наши лебеди были прикрытием. А Ортензия…

— Сейфом, — тихо сказала Кьяра.

— Я не знаю. — Профессор покачал головой. — Но она моя. Сто двенадцать лет она стоит на моей полке. Я знаю её, как знают родного человека. И я не позволю никому использовать её для чего-то нечестного.

Нонна Ассунта протянула ему салфетку, и он смущённо принял её и вытер глаза.

— Итак, — сказала Кьяра, и в голосе её, впервые за сутки, послышалась та самая спокойная уверенность, которую Томмазо называл «сейчас кого-то уволят». — Что нам известно? Первое: Фаусто Дель Ньеро продал площадку дважды и подделал даты. Второе: у него есть двойная бухгалтерия, и «книги» спрятаны, по его словам, «среди птичек, под крылом у королевы». Третье: Ортензия три недели находилась у него одного, и на ней свежий шов, которого прежде не было. Четвёртое: в субботу вечером он собирается их забрать.

— Но Ортензию нельзя трогать до субботы, — напомнил Томмазо.

— До двенадцати часов одной минуты, — сказала Кьяра. — А потом мы вынесем всех лебедей, кроме одного. А с одним поступим так, как не ожидает никто.

— Как? — спросил Беппе, перестав всхлипывать.

Кьяра обвела взглядом комнату. Нонна, прямая, как посох. Томмазо с открытой тетрадью. Беппе, огромный, красный, с половником. Профессор, держащий папку обеими руками, как святыню. Пять человек, один суп и сорок восемь часов.

— Пока не знаю, — призналась она. — Но у меня есть таблица.

— Нужно название, — сказал Томмазо, не отрывая глаз от тетради. — Для операции. У каждой серьёзной операции есть название.

— «Лебедь», — тихо сказал профессор.

— «Лебедь», — повторила Кьяра и улыбнулась, впервые за три дня. Улыбка получилась усталая, кривая, совсем не из тех, которым учат на курсах, зато настоящая. — Хорошо. Операция «Лебедь».

Она открыла таблицу, ту самую, живую, цветную, ветвистую, и вписала в верхнюю клетку три слова: «Спасение свадьбы. Срок: суббота».

Вопросительные знаки в графе «срок» исчезли.