План «Лебедь»

Джулия Альтобелли много раз видела, как под слоем побелки проступает чужое лицо. Она не знала, что однажды такое случится и с ней самой.

Всю ночь после обеда на террасе она просидела в своей комнате на третьем этаже, у раскрытого окна, глядя на озеро, на лодки и на огни деревни на том берегу. Она ждала, что злость вернётся и всё объяснит. Злость пришла, но объяснить ничего не смогла. Она была старая, привычная, как удобные туфли, и Джулия вдруг ясно увидела, что надевала её всякий раз, когда боялась.

Она боялась. Боялась, что свадьба развалится, потому что всё в ней держится на чужих заплатках. Боялась, что Лоренцо слишком добрый для неё, а она слишком колкая для него. Боялась, что человек, которого она любит, не умеет сказать «нет» даже ей. И вот, вместо того чтобы сказать об этом вслух, она набросилась на Кьяру, которая, в общем-то, была единственной, кто всё это время пытался удержать их обоих на плаву.

И когда Эльвира, в сером платье, с жемчугом, на глазах у сорока человек произнесла: «услуги синьоры Бенедетти больше не потребуются», Джулия промолчала.

Она сидела и слушала собственное молчание. Оно было громким. Оно было предательски громким.

(Отступление о молчании. Бывают случаи, когда молчание красноречивее слов. А бывают случаи, когда оно говорит ровно то, что человек меньше всего хотел бы произнести. Опыт показывает, что вторых случаев гораздо больше, но сообщают о них реже, поскольку свидетели, как правило, тоже молчат.)

В шесть утра она встала, умылась ледяной водой, натянула джинсы и вышла из виллы через боковую дверь. Фаусто, к счастью, ещё спал. На столе в холле лежала корзина с круассанами, оставленная для гостей. Джулия взяла половину, завернула в салфетку и пошла по тропинке в деревню.

Гостиница синьоры Миранды встретила её запахом кофе и тихим звоном посуды. Хозяйка, увидев на пороге невесту, не удивилась. Она вытерла руки о фартук и сказала: «Наверху. Вторая дверь. Они все там. Вы тоже?»

— Я тоже, — сказала Джулия.

— Тогда суп на плите, — кивнула синьора Миранда.

Она поднялась по узкой лестнице, остановилась перед дверью, из-за которой доносились приглушённые голоса, и вдруг почувствовала, как у неё дрожат пальцы. Она нажала на ручку.

В комнате, за круглым столом, заваленным бумагами, тетрадями, планшетом и пустыми стаканами из-под бульона, сидели пятеро. Нонна Ассунта, прямая, как свеча. Томмазо с красными от бессонницы глазами. Беппе Скуилаче, который, увидев Джулию, всхлипнул и тут же вытер нос рукавом. Профессор Кастаньоли в своём утином пиджаке. И Кьяра, с таблицей на коленях, без макияжа, в старом свитере, похожая не на уволенного организатора, а на командира штаба.

Все обернулись.

— Я принесла круассаны, — сказала Джулия и протянула салфетку.

Никто не взял.

— Кьяра, — произнесла она. Голос не слушался. — Я должна сказать. Вчера, на террасе… я промолчала. Это была моя вина. Это было хуже, чем если бы я закричала. Я промолчала, потому что мне было удобно. Потому что я была зла и хотела, чтобы кто-нибудь другой виноватым оказался. Это малодушие. Я прошу прощения.

Кьяра посмотрела на неё. Несколько секунд длилась тишина, в которой слышно было, как в трубе булькает вода.

— Я лгала вам, — сказала Кьяра наконец. — Вы имеете право.

— Нет, — сказала Джулия. — Не имею. Вы лгали, потому что хотели нас защитить. А я промолчала, потому что хотела защитить себя. Это разные вещи.

— Это одно и то же, — тихо возразил Томмазо. — Просто с разных сторон. Мы уже обсуждали.

Кьяра улыбнулась, коротко, одним уголком рта.

— Садитесь, — сказала она. — У нас совещание.

Джулия села. Нонна Ассунта подвинула ей стакан супа. Беппе вытер глаза и пробормотал что-то вроде «слава Богу». Профессор Кастаньоли кивнул ей, как кивают старой знакомой.

Они просидели вместе три часа.

Кьяра рассказывала. Профессор доставал бумаги. Томмазо вёл протокол, на этот раз на человеческом итальянском, чем, по его собственным словам, поступился принципами. Джулия слушала про Ортензию, про август, про сейфовую комнату, про шов, которого не было, и с каждым словом всё яснее понимала то, что она чувствовала на уровне кончиков пальцев с той самой ночи, когда впервые посветила фонариком на грудь старой птицы.

— Он спрятал книги внутри, — сказала она. — Не под крыло, а внутри. Он вскрыл шов, достал набивку, положил бумаги и заделал. Смолой, которой мажут трещины в штукатурке. Он, видимо, где-то нашёл реставратора, который его научил. Или сам научился. Смола держит влагу и не оставляет запаха. Никакая проверка этого не заметит.

— Откуда вы знаете? — спросил профессор.

— Потому что я сама пользуюсь ею, — призналась Джулия. — Только для фресок.

— А что будет, если вскрыть шов? — спросил Беппе.

— Ничего. Это же не плоть, — сказала Джулия. — Я вскрою его так, чтобы ничего не повредить. Займёт полчаса. Но мне нужно разрешение владельца.

Она посмотрела на профессора.

— Вы его даёте?

— Даю, — ответил профессор, и голос его дрогнул. — Без колебаний. Если Ортензия служит для чего-то, кроме красоты, она заслуживает, чтобы её освободили.

— Тогда так, — сказала Кьяра и развернула планшет. — Слушайте. Суббота. Двенадцать часов одной минуты. Мастера общества, тридцать семь человек, выносят лебедей. Все, кроме Ортензии. Профессор звонит Фаусто и говорит, что согласен оставить Ортензию в зале «до воскресенья, как жест доброй воли». Фаусто счастлив, потому что именно это ему нужно. Мы вынимаем остальных. Зал свободен. С двух до пяти мы его готовим. В тот же момент Джулия вскрывает Ортензию в соседнем помещении, достаёт книги, фотографирует, делает копии. Томмазо звонит по номерам из бухгалтерии: других клиентов Фаусто, которых он обманул. Они приезжают.

— А потом? — спросила Нонна.

— А потом, — сказала Кьяра, — в тот момент, когда он решит, что всё идёт идеально, мы покажем ему всё. Публично. Чтобы никто не мог сказать, что не видел.

— На свадьбе? — переспросил Томмазо.

— Перед свадьбой, — уточнила Кьяра. — За полчаса до церемонии, когда все гости уже сидят в зале. Потому что именно тогда он будет там, лично. Он же управляющий. Он обязан присутствовать.

— Но мы не сможем его удержать, — сказал профессор. — Он убежит.

Наступила пауза. Профессор, к удивлению всех, вдруг улыбнулся. Улыбка была редкая, тонкая, как складка на пергаменте.

— А вот это, синьора Бенедетти, — сказал он, — я предлагаю поручить мне.

Он открыл свою кожаную папку и достал лист бумаги, на котором мелким бисерным почерком было написано несколько абзацев.

— Это приложение к договору, — объяснил он. — Дополнение номер два. Сегодня днём я пойду к господину Дель Ньеро и попрошу его подписать. Он подпишет, потому что, как вы справедливо заметили, он слишком любезен. Прочтёте?

Кьяра пробежала глазами по строчкам. Медленно, с каждой строкой вздёргивая брови, она дошла до конца и вдруг расхохоталась. Громко, по-настоящему, с запрокинутой головой, так, как не смеялась уже, наверное, лет пять.

— Профессор, — сказала она, вытирая слёзы. — Вы гений.

— Я юрист по образованию, — скромно ответил Кастаньоли. — Таксидермия, знаете ли, второй диплом.

(Отступление о юристах-любителях. Во всякой старой организации есть человек, который знает закон лучше всех её адвокатов. Обычно это пенсионер, увлекающийся чем-то странным. Адвокаты, как правило, его боятся.)

В двенадцать часов в комнату тихо вошёл Лоренцо. Он остановился на пороге, как мальчишка, которого вызвали к директору. Волосы у него были взъерошены, рубашка помята, под глазами синяки, а в руках он держал букет из тех цветов, которые рвут вдоль дороги: ромашки, васильки и что-то фиолетовое, колючее.

Все замолчали.

— Джулия, — сказал он.

Она поднялась и подошла к нему.

— Я хотел сказать, — продолжил он быстро, словно боялся, что решимость вытечет. — Я не буду оправдываться. Мама ошиблась. Я знал, что она ошибается, и всё равно защищал её, потому что мне легче защищать, чем разбираться. Ты была права. Я не читаю. Я не спорю. Я не говорю «нет». Но я учусь. Я прочёл договор вслух, это был первый шаг. Сегодня вечером я поговорю с мамой. Не по телефону. Глаза в глаза. И не буду просить у неё разрешения.

Он протянул букет.

— Это тебе. Я нарвал по дороге. Там, кажется, одна крапива. Я не разбираюсь.

Джулия взяла букет. Крапива жгла пальцы. Она вдруг поняла, что в первый раз за всю неделю улыбается широко, с мокрыми глазами и совершенно не хочет это скрывать.

— Лоренцо, — сказала она. — Я больше не вижу трещин.

— Правда?

— Видишь ли, — произнесла она, — я просто поняла, что трещины это место, где всё держится.

Нонна Ассунта громко высморкалась.

— Ну вот, — сказала она. — Самое трудное позади. Сейчас они будут целоваться, а потом всем надо работать.

Они действительно поцеловались, а Беппе при этом заплакал так громко, что синьора Миранда внизу, услышав, решила, что у неё опять сбежало молоко.

Вечером того же дня профессор Кастаньоли, как и обещал, отправился к Фаусто Дель Ньеро с бумагой в папке и чашкой тосканского лимонного ликёра на подносе. Через час он вернулся в гостиницу и положил на стол лист с двумя подписями: своей и размашистой, как лебединая шея.

— Он даже не дочитал, — сказал профессор, и в голосе его впервые прозвучало нечто похожее на торжество. — Сказал: «Конечно, конечно, профессор, как вам удобно». И ещё поблагодарил за жест доброй воли.

— Что там написано? — спросил Беппе.

— Расскажу в субботу, — сказал профессор. — Это сюрприз.

Джулия посмотрела на лист, на подпись, на людей вокруг стола. Потом на окно, за которым над озером догорал закат, красный, как раскалённая медь.

Завтра. Завтра всё решится.

Она не знала ещё, что решится совсем не то, что она думает.