Нашествие

Военный совет собрался в понедельник в восемь утра, в библиотеке, под надзором совы с табличкой «Бодрствует», которая, как все хорошие свидетели, ничего не видела и ничего не скажет.

Присутствовали четверо заговорщиков и один наблюдатель. Джулия сидела на подоконнике, свернувшись, как кошка, у которой наконец появилась цель. Лоренцо разложил на столе распечатки со своими графиками, на которых зигзаги нумерации записей напоминали кардиограмму человека, пробежавшего марафон. Томмазо вёл протокол. Кьяра стояла у окна и держала в руках кофе, который уже остыл, но который она продолжала держать, потому что руки должны были чем-то заниматься. А на диване, под пледом, дремала Нонна Ассунта, которая, как выяснилось, ночевала в комнате для прислуги, «потому что там мягче».

— Итак, — сказала Джулия. — Он ведёт две бухгалтерии. Одну для виллы, вторую для себя. Берёт задатки с нескольких клиентов за одну и ту же дату, обещает каждому, что всё в порядке, а потом разбирается на месте. Нас он поставил за общество, потому что общество заплатило наличными и вперёд, и теперь ему хватает одной недели, чтобы замести следы.

— Мы не знаем, сколько таких клиентов, — заметил Лоренцо.

— Нам и не нужно знать сколько. — Джулия подняла палец. — Нужно знать где. Он сказал: «книги в надёжном месте, среди птичек, под крылом у королевы».

— Королевы… — повторила Кьяра. — Ортензии?

— Я не уверена, — сказала Джулия. — Но у Ортензии на груди шов. Свежий. Заделанный реставрационной смолой, которой в таксидермии не пользуются. Я видела его в тот вечер, когда приехала.

— Вы мне не сказали! — вырвалось у Кьяры.

— Я никому не сказала. Мне нужно было сначала подумать. — Джулия помолчала. — И, если честно, мне нужно было остыть.

Кьяра поставила кофе на стол. Она чувствовала странное облегчение, какое бывает, когда твой тайный страх вдруг оказывается чужим, общим, и его можно разделить.

— Значит, нужно открыть Ортензию, — сказала она.

— Нельзя, — ответил Лоренцо. — До субботы, до двенадцати часов одной минуты, к ним нельзя прикасаться. Если мы тронем лебедя, страховка перестанет действовать, общество подаст в суд, а Фаусто получит повод, чтобы нас выставить. И заберёт книги. Он же сам сказал: он собирается забрать их во время свадьбы.

— А если лебедя уберут в субботу в двенадцать? — спросил Томмазо.

— Тогда книги вывезут вместе с ней, — сказала Кьяра. — И это будет значить, что Фаусто либо знает, как это устроить, либо уже договорился с профессором.

В библиотеке стало тихо.

— Нужно ждать, — произнёс Лоренцо наконец. — Наблюдать, собирать факты. А в субботу, когда лебедей можно будет двигать, мы заставим Ортензию открыть ему свои тайны.

— И никому не говорить, — добавила Джулия. — Ни профессору, ни совету. Мы не знаем, кому можно верить.

— Я записал, — сообщил Томмазо. — На латыни.

— Томмазо, — сказали сразу трое.

— Больше не буду, — пообещал он.

(Отступление о заговорах. Заговор, в котором участвуют четверо, обычно проваливается из-за пятого. Но четверо заговорщиков и бабушка составляют особый случай. Бабушки не проваливаются. Они, как правило, переживают заговор, заговорщиков и в конечном итоге самого себя.)

Нонна Ассунта, не открывая глаз, пробормотала из-под пледа:

— Я всё слышала. Молчу. Я как рыба. Рыба в оливковом масле.

В этот момент из окна донёсся звук, какого в этих стенах не слышали, наверное, со времён войны.

Это была туба.

Сначала Кьяра подумала, что ей послышалось. Потом звук повторился, густой, торжественный и абсолютно неуместный, и к нему присоединились кларнеты, труба и барабан. Оркестр играл марш. Не просто марш, а тот самый, бодрый, с бубенцами и тромбонами, который играют в тосканских городках на открытии нового фонтана.

Кьяра подбежала к окну.

По аллее, ведущей к вилле, двигался автобус. Огромный, белый, туристический, с надписью на боку «Gruppo Musicale San Fediano, Lucca». Из его открытых окон высовывались люди. Они махали руками, размахивали шляпами, играли на инструментах прямо на ходу. Один молодой человек в красном мундире стоял на подножке и дирижировал, держась за поручень.

За автобусом тянулись три такси, а за такси ещё одно, потом ещё и ещё. Из каждой машины выходили люди с чемоданами, зонтами, корзинками и пирогами в бумажных коробках.

— Что это? — спросил Лоренцо, подойдя к окну.

— Оркестр, — сказала Джулия, и голос её стал неживым. — Тот, которого я не заказывала.

Кьяра уже бежала по лестнице. Томмазо бросился следом, роняя тетрадь. Нонна Ассунта, проснувшись, села на диване и сказала:

— Ну вот. Началось.

Во дворе происходило нечто вроде высадки союзников. Из автобуса вываливались музыканты. Их было четырнадцать, в бордовых мундирах с золотыми шнурами, с инструментами, которые казались больше самих людей. Рядом выгружали багаж: чемоданы, сумки, картонные коробки с надписью «Хрупкое: сыр». Таксисты спорили о чаевых. На ступенях виллы уже стояли женщины в праздничных платьях, мужчины в пиджаках, дети, державшие в руках по лебедю, но не мёртвому, а бумажному, видимо, подаренному кем-то по дороге.

У дверей, в центре общего оживления, в светлом льняном костюме и широкополой шляпе, стояла Мариза Бонетти. Рядом с ней, сияя, как начищенный самовар, стоял Фаусто Дель Ньеро.

— Дорогие гости! — говорил он, раскинув руки. — Добро пожаловать на виллу «Чиньо Бьянко»! Да, да, мы вас ждали! Номера готовы! Все номера! Всё самое лучшее! Да, по специальному тарифу для приглашённых на свадьбу!

— Фаусто, — выдохнула Кьяра, добежав до него. — Это что?

— Гости, дорогая! — Он повернулся к ней с радостью, в которой не было ни капли лжи. — Приехали заранее, чтобы помочь с подготовкой! Очаровательная традиция! Синьора Эльвира сказала, что вы будете рады!

— Синьора Эльвира?

— Мама жениха! — просияла Мариза, и жемчуг на её шее дрогнул. — Она велела нам приехать за неделю. «Поможете, — сказала, — организаторше. Там же столько дел». И вот мы здесь! Кстати, вы Кьяра? Приятно познакомиться. Вы мне писали, помните? Я ответила. Заказным.

— Помню, — сказала Кьяра. — Всё помню.

— Тридцать восемь человек, — шепнул Томмазо, который уже успел всех посчитать. — Плюс оркестр. Это, значит, сорок… нет, сорок один… нет, я сбился.

— Фаусто, сколько у вас свободных номеров?

— Достаточно, — ответил Фаусто. — Двадцать два, если считать «людовик». Ещё девять в пристройке. Остальных можно поселить в деревне. У меня договор с гостиницей. Скидка для своих.

Кьяра поняла, что он счастлив. Он зарабатывал на каждом чемодане.

К полудню вилла превратилась в вокзал. Музыканты репетировали на лужайке перед виллой, и звук тубы перекатывался по склонам холмов, как гром по горным долинам. Дамы из бридж-клуба заняли Зимний сад и принялись украшать цапель лентами. Падре Джованни, пожилой, добродушный, с белым пухом вокруг лысины, обошёл бальный зал, остановился перед рядами лебедей и, подумав, осенил их крестом.

— Всё-таки божьи создания, — пояснил он Кьяре, смущённо улыбаясь. — Пусть будет мирно.

— Падре, они мёртвые, — осторожно напомнила Кьяра.

— Тем более, — сказал падре Джованни.

Профессор Кастаньоли, который к этому моменту вышел из своей комнаты, остановился на пороге зала, увидел священника, благословляющего его экспонаты, и тихо сказал:

— Это, как понимаю, не входило в условия договора.

— Профессор, — сказала Кьяра, — я могу объяснить.

— Не нужно. — Он поправил лупу. — Просто скажите мне одно: они тоже… свадьба?

— Они тоже свадьба, — призналась она.

— Господи, — сказал профессор. — Тогда нужно будет ещё и страховать оркестр.

(Отступление о катастрофах. Любая катастрофа, дойдя до определённых размеров, перестаёт быть катастрофой и превращается в стихийное явление. Против стихийных явлений нет защиты, но есть привычка. Организаторы свадеб как раз ею и живут.)

Кьяра действовала быстро. Она распределяла, расставляла, назначала, откладывала. Оркестр отправила на дальнюю лужайку и велела играть не громче, чем «приличный шёпот», что, как оказалось, для тубы невозможно, но она сделала вид, что поверила. Дамам из бридж-клуба поручила цветы, на что те, оживившись, взялись за дело с таким рвением, что к трём часам все цапли стояли в венках. Беппе Скуилаче, прибывшему на «консультацию» и заплакавшему при виде тридцати восьми новых ртов, она вручила список блюд и приказ «держаться». Семье Мальтони, сыроделам, выдали подвал, чтобы разместить сыр. Падре Джованни отправили в сад «молиться за хорошую погоду».

К пяти вечера вилла гудела, как улей. Кьяра, у которой гудела голова, остановилась в вестибюле, прислонилась к колонне и закрыла глаза. На секунду. Всего на секунду.

— Кьяра.

Голос был тихий. Она открыла глаза.

В дверях стояла Джулия. Рядом с ней, чуть позади, Лоренцо. Оба смотрели не на неё. Они смотрели на Маризу Бонетти, которая как раз подошла к Джулии, радостно щебеча и вынимая из сумочки плотный кремовый конверт.

— Дорогая невеста! — говорила Мариза. — Я так рада! Вот, смотрите, ваше чудесное приглашение. Я его храню как реликвию. Тиснение, оливковая ветвь! Такая красота! Мне Эльвира сказала, что вы лично вписали моё имя.

Джулия взяла конверт. Она рассматривала его долго, внимательно, как рассматривают то, что может оказаться подделкой. Потом провела пальцем по тиснёной ветви. Потом достала из кармана настоящее приглашение, сравнила и подняла глаза.

Левый листик. Чуть выше правого.

— Сорок? — тихо спросила Джулия, не глядя на Кьяру.

— Я собиралась вам сказать, — произнесла Кьяра, и собственный голос показался ей чужим и слабым.

— Когда?

На это у Кьяры не нашлось ответа.