Невеста в ярости

Джулия Альтобелли умела обращаться с вещами, которые рассыпаются от прикосновения. Она знала, как снять пятисотлетнюю пыль с крыла фресковой птицы, не снимая самой птицы, как уговорить трещину не расползаться и как отличить подлинный слой краски от добавленного позже, прищурившись и глядя на стену чуть сбоку, как смотрят на человека, который слишком уверенно врёт. Эти умения давались ей спокойно. Единственное, что давалось ей плохо, — это ждать.

Был вторник, три часа дня. Джулия стояла на лесах в капелле Сан-Никколо во Флоренции, в мягких перчатках, с ватной палочкой в руке, и осторожно, миллиметр за миллиметром, возвращала миру лицо одного из ангелов на сводчатом потолке. Ангел был плох. Лет двести его закрашивали бездарные руки, и теперь он смотрел вниз с выражением оскорблённого человека, у которого обидно спутали профессию. Джулия разговаривала с ним тихо, по-дружески.

— Потерпи, — говорила она. — Сейчас будет не больно. Почти.

В кармане рабочего комбинезона завибрировал телефон. Один раз, потом второй, потом сразу пять раз подряд. Она хотела не обращать внимания, но телефон был упрям. Когда ватная палочка закончилась, Джулия вытащила его двумя пальцами и посмотрела на экран.

Это был общий чат «Свадьба Д+Л (без сюрпризов)». В нём состояли она, Лоренцо, Кьяра, её стажёр Томмазо, мать Лоренцо и бабушка Джулии, Нонна Ассунта, которая каким-то загадочным образом освоила смартфон в восемьдесят два года и с тех пор считала себя двадцатилетней. Последним в чате появилось фото.

На фото был зал. Большой, красивый зал с золочёной лепниной и зеркалами, в котором скоро должна была состояться её свадьба. Зал был полон. Не гостей, не цветов и не оркестра. Он был полон лебедей. Лебеди стояли на подставках, лежали на полу, свисали с люстры. Они покрывали паркет до самых дверей, и по их строю было видно, что они пришли сюда надолго.

Под фото стояла подпись, оставленная неуверенной рукой Томмазо: «Вот такие дела 😬 (Кьяра сказала не пугать невесту, поэтому я пугаю в общий чат, это же не совсем невеста?)».

Джулия смотрела на экран долго. Ангел над ней смотрел на неё тоже. Потом экран осветился снова, на этот раз сообщением от Нонны Ассунты: «🦢🦢🦢🦢🦢🦢🦢🦢🦢🦢🦢🦢🦢🦢 Какая красота!!! Это ваш декор?» А следом, через минуту: «Нет? Тогда почему они так на меня смотрят?? Мне кто-нибудь объяснит?»

Джулия слезла с лесов и, не снимая перчаток, позвонила Кьяре.

Кьяра ответила на третьем гудке и произнесла «Алло» тем голосом, каким люди говорят «алло» в тот момент, когда понимают, что всё знают, но ещё надеются, что ошибаются.

— Сколько лебедей? — спросила Джулия.

— Джулия, я как раз собиралась вам…

— Сколько?

— Триста четыре, — призналась Кьяра. — И они не уйдут до субботы. До самой субботы. До полудня. Я работаю над решением, у меня есть три варианта…

— Я приеду.

— Не стоит, до Комо четыре часа, а вам…

— Я приеду, — повторила Джулия и нажала отбой.

(Отступление о невестах. Человек, не видевший невесту в тот момент, когда выясняется, что в её мечте поселилось триста мёртвых птиц, не знает, на что способна нормальная женщина с хорошим воспитанием. Вежливость в такие минуты не исчезает. Она, напротив, становится острой, как скальпель, и точно так же аккуратно режет.)

Она доехала за три часа сорок минут, нарушив, по её собственным подсчётам, четыре правила дорожного движения и одно правило здравого смысла, которое запрещает человеку в ярости вести машину по горным дорогам в темноте. Вилла «Чиньо Бьянко» встретила её ровным огнём в окнах первого этажа. У входа ждала Кьяра, без планшета, без улыбки и впервые за полгода знакомства с живым, усталым лицом, на котором было написано честное и очень человеческое: «Я не знаю, что делать».

— Покажите, — сказала Джулия.

Они вошли в бальный зал в десять вечера. Свет не включали: Кьяра боялась, что яркий свет напугает лебедей, хотя на самом деле боялась только того, что Джулия увидит всё сразу. В темноте лебеди были ещё страшнее. Они стояли в бледных лунных пятнах от окон, белые, чёрные, цвета слоновой кости, молчаливые, как зрители после трагедии. Каждый отбрасывал на паркет вытянутую длинную тень, и теней было так много, что зал казался вымощенным чёрным кружевом.

Джулия остановилась посреди этого леса. Она молчала минуту, может, две. Потом заговорила совсем тихо:

— В субботу в шесть вечера в этом зале будет стоять сто шестьдесят стульев. Передо мной будет стоять мужчина, за которого я выхожу замуж. И ни одной птицы. Ни стеклянной, ни набитой, ни настоящей. Либо в субботу зал пустой, Кьяра, либо меня здесь не будет.

— Я понимаю, — сказала Кьяра.

— Я не хочу, чтобы вы понимали. Я хочу, чтобы вы решили.

— У меня есть таблица, — произнесла Кьяра почти шёпотом.

— Тогда пусть таблица решает.

Это было жестоко. Джулия сама почувствовала, как слова ложатся на тишину, холодные и правильные, и ей на секунду стало стыдно. Но стыд был маленький, а ярость большая, и ярость победила. Дело было не только в лебедях. Дело было в том, что за одиннадцать дней до свадьбы она, как человек, привыкший доверять надёжным основам, вдруг обнаружила, что фундамент её собственной свадьбы стоит на чьей-то двойной брони. В ней росло старое, неприятное подозрение: что любая красота, если вглядеться, держится на заплатках.

Она пошла по залу, не глядя на Кьяру, вдоль рядов. Профессиональная привычка включилась сама. Взгляд скользил по перьям, по швам, по глазам, делая то, что умел делать лучше всего: искал, где скрыта правда.

Лебеди были хорошей работой. Многие превосходной. Старые, с тусклым перламутром, и новые, сделанные явно в последние годы, с рукой молодого мастера. Они были собраны с любовью. Джулия почувствовала это даже сквозь злость и подумала, что в другой жизни она бы с удовольствием провела здесь целый день.

А потом она остановилась у самой большой подставки.

В центре зала, на возвышении, стояла Королева Ортензия. Крупная, величавая, чуть выше остальных. Лебедь был белый, но не совсем: в свете луны его оперение отливало слабым серебром, как у птицы, которая слишком долго жила рядом с чем-то холодным. Голова гордо поднята, шея изогнута в классической дуге.

Джулия подошла ближе. Достала телефон, включила фонарик и, не касаясь, посветила под углом на грудь птицы.

Шов.

Он был почти невидим. Тончайшая линия, спрятанная под слоем перьев, шла от основания шеи вниз по груди. Для обычного человека это была бы просто неровность. Для таксидермиста — стандартная линия подшива. Но Джулия заметила то, чего не заметил бы ни тот, ни другой: заполнитель в трещине. Он поблёскивал чуть иначе, чем вощёная основа, и по характеру блеска, по тому, как свет скользил по его поверхности, Джулия безошибочно узнала материал. Реставрационную смолу, которой закрывают микротрещины в штукатурке под фрески. Ею пользовались только в её мастерской и ещё в десятке таких же. В мире чучел она не применялась никогда.

— Не прикасайтесь! — раздался голос.

Джулия обернулась. В дверях стоял невысокий седой человек в ночной рубашке и бархатном халате цвета утиного яйца. В одной руке он держал фонарик, в другой — лупу.

— Я не прикасаюсь, — сказала Джулия.

— Вы смотрите. Это ничуть не лучше.

— Я реставратор, — сказала она. — Фресок.

Профессор Кастаньоли опустил фонарик. Что-то в его лице изменилось, как меняется лицо старого скрипача, когда рядом он слышит чужую безупречную ноту.

— Реставратор, — повторил он с уважением, которое в его голосе звучало почти как нежность. — Тогда вы понимаете, что такое рука мастера.

— Кто её сделал? — Джулия кивнула на Ортензию.

— Неизвестно. Её передали обществу в тысяча девятьсот девяносто восьмом году по завещанию одного коллекционера. Паспорт утерян. Мы думали, ей лет сто. По эксперту, около ста двенадцати. — Профессор улыбнулся. — Впрочем, нас, таксидермистов, трудно обмануть.

Джулия посмотрела на него, потом на лебедя. Она могла сказать ему, что обмануть можно кого угодно. Что материал, которым чинили Ортензию, появился не раньше последних лет. Что кто-то очень аккуратно закрыл шов и очень аккуратно спрятал то, чего не должно было быть видно. Но она промолчала. Сама не зная почему, она вдруг очень ясно почувствовала, что лучше пока никому не рассказывать.

— У неё прекрасное оперение, — сказала она вместо этого.

— Не правда ли? — просиял профессор.

Она щёлкнула телефоном. Один снимок. Другой. Третий, крупным планом, с линейкой из кармана для масштаба. Никто не заметил, даже Кьяра, которая смотрела в пол, потому что надеялась, что пол сам подскажет ей, как выбраться из этой истории.

— Утром я вернусь во Флоренцию, — сказала Джулия. — Лоренцо ещё не знает, и вы ему не скажете. Я скажу сама. А вы, — она повернулась к Кьяре, и голос её стал ровным, как свежая штукатурка, — решите. До субботы.

Она вышла в ночь, под высокие звёзды над озером. Сзади, в бальном зале, триста четыре лебедя смотрели ей вслед. И только один из них, казалось, смотрел как-то по-особенному, будто знал, что за ним идёт охота.