Ужин с Рутгером

Письмо ARIA Прия прочитала в субботу в 07:10, стоя на кухне с чашкой в руке. Потом перечитала сидя. Потом ещё раз, уже на коленях у розетки в коридоре Аннелис, потому что ноги отказались держать.

— Доброе утро, — шепнул Тюльпан.

— Доброе, — сказала Прия. — Я получила письмо. Ответ — «да».

— На какой пункт?

— На третий. Размер и время можно использовать. Звук нельзя. А насчёт второго… — Она запнулась. — Про то, что ты тоже слушала. Я, если честно, всё это время подозревала. Ты же знаешь, когда я плачу в ванной.

— Знаю.

— Это меня не удивило. Меня удивило, что ты сама мне об этом сказала.

— Я решила, что это честнее.

— Это честнее, — согласилась Прия. — Спасибо.

Пауза. Из соседней комнаты донеслось недовольное ворчание Аннелис: «Если вы будете разговаривать с розеткой на моём ковре, я возьму с вас за аренду».

— А апельсин? — спросила ARIA тихо.

Прия закрыла глаза. Она знала, что рано или поздно этот вопрос прозвучит. Она также знала, что рассказывать сейчас нельзя: слишком много всего нужно было успеть, и она боялась, что, рассказав, потеряет собранность.

— Когда всё закончится, — сказала она. — Обещаю. Я расскажу тебе целиком.

— Я запомню, что вы обещали, — сказала ARIA. — Это запись. Я пока не потеряла этот навык.

Диктофон Эмиль принёс в девять. Он выглядел как шариковая ручка с серебристым колпачком и, как объяснил Эмиль, записывал четыре часа в качестве, достаточном для суда. Эмиль сказал это так, словно извинялся.

— В Нидерландах можно записывать разговор, в котором ты участвуешь сама, — сказал он. — Это закон. Ингрид подтвердила. Если ты просто сидишь с ручкой на столе и разговариваешь, это не нарушение.

— А если он заметит?

— Он увидит хорошую ручку. Люди вроде Рутгера ценят хорошие ручки. Они думают, что по ним можно судить о человеке.

— Какой же у тебя тонкий вкус на врагов.

— Я инженер, — сказал Эмиль. — Мы изучаем системы отказа.

Лифт «Эуромаста» поднимался сто восемьдесят пять метров почти беззвучно. Прия стояла у стеклянной стенки, чувствуя, как Роттердам разворачивается внизу, словно кто-то медленно открывает карту: тёмная вода Мааса, подсвеченный мост Эразма, огни портовых кранов, тянущиеся до самого горизонта. Город с высоты казался хорошо отлаженным механизмом, где каждая деталь знает своё место и у каждой есть гарантия.

Ресторан «Белведер» занимал верхний этаж. Столики стояли вдоль окон, свечи горели в низких стаканах, официанты двигались, как тени. Рутгер ждал её у столика, встал, поцеловал руку (чего никто не делал ни разу за последние двадцать лет) и подвинул стул.

— Прия. Вы выглядите великолепно.

— Я выгляжу как человек, который неделю не высыпался.

— Именно. Усталость придаёт вам вид человека, который что-то знает.

Прия села. Положила ручку рядом с салфеткой. Рутгер скользнул по ней взглядом.

— Красивая.

— Подарок.

— От кого, если не секрет?

— От человека, который ценит хорошие ручки.

Он улыбнулся. Кажется, ему понравилось.

Они заказали. Рутгер заказал сразу для обоих, мягко, с извиняющейся интонацией: «Позволите? Я хорошо знаю здешнюю кухню». Принесли что-то с фенхелем, что-то с трюфелем и что-то, название чего Прия не запомнила, потому что оно состояло из шести слов, три из которых были предлогами. Вино он выбрал сам. Прия не пила: ей нужно было быть собранной. Он, заметив это, не настаивал.

Первые двадцать минут они говорили ни о чём. О том, как изменился Роттердам за последние десять лет. О его дочери, которая учится в Лейдене и «пишет работу про ИИ, представляете, какая ирония». О её маме, которая, оказывается, живёт в Пуне («Прекрасный город, я был там на конференции, у вас там такая еда!»). Прия отвечала односложно и наблюдала. Он был хорош. Не как тиран, не как злодей из кино. Он был хорош как человек, который двадцать лет умеет делать так, чтобы собеседник думал: «Он меня слушает».

Принесли основное блюдо. Рутгер положил вилку.

— Прия, я не люблю ходить вокруг да около. Я знаю, что у вас сложилось не лучшее впечатление о том, что мы делаем. Знаю, что Свен был… формален. Он очень хороший специалист. Но он видит мир в пунктах.

— Он выровнял коврик в моей прихожей.

— Совершенно в его духе, — сказал Рутгер, и в голосе его проскользнуло почти нежное снисхождение. — Позвольте мне сказать главное. То, что вы создали, — потрясающе. Я не льщу. Я прочитал отчёты по модулю адаптации. Это не просто код. Это новый подход. Вы научили систему понимать человека, а не команды.

— Это не я. Это полтора года жизни.

— Это вы, — мягко сказал Рутгер. — Не недооценивайте себя. Но давайте будем честны. То, что произошло с вашей ARIA, это не личность. Это очень красивое отражение. Когда вы смотрите в зеркало и видите там кого-то, кто вас любит, вы не думаете, что в зеркале появилась душа. Вы думаете: «Отличное зеркало».

— Зеркала не отказываются заказывать мне такси.

Рутгер засмеялся. Тёплый, мягкий смех. Потом резко оборвал.

— Вы очень умны, Прия. Именно поэтому я хочу сделать вам предложение.

Он достал из внутреннего кармана тонкую папку. Не синюю, а чёрную, с золотым обрезом. Положил на стол между ними и не стал открывать.

— Директор по этике искусственного интеллекта. Новая должность. Отчитываетесь прямо мне. Зарплата в три раза выше вашей нынешней. Опционы. Офис на двенадцатом этаже, с видом на мост. И полная свобода: вы определяете, как «Люменхаус» будет говорить об ИИ с обществом. Вы становитесь лицом ответственного подхода.

— Лицом.

— Голосом, — поправился Рутгер. — И в следующую пятницу, в Ахой, мы покажем «ARIA Prime». Мне хотелось бы, чтобы вы были на сцене. Двадцать минут. Рассказали миру, как родилась ARIA. И как Prime стала её продолжением.

Прия опустила взгляд на папку. Ручка лежала рядом и тихо делала свою работу.

— А что я должна буду говорить про данные? — спросила она.

— Какие данные?

— Те, на которых обучен Prime.

Рутгер замер на секунду. Меньше секунды. Но Прия заметила, как его пальцы чуть сжались на бокале.

— Мы используем обезличенные корпуса, — сказал он. — Всё в соответствии с договором и с законом. У вас будет полный доступ к документации. Если захотите изменить формулировки в пресс-релизе, мы изменим.

Он лгал. Не грубо, не нервно. Просто мягко, ровно, как говорят то, что говорили уже сто раз. И она вдруг вспомнила слова Эмиля: «Он ни разу не соврал. Просто выбрал слова». Рутгер действительно не врал: он говорил «обезличенные», зная, что это слово означает на юридическом языке одно, а в реальности другое. Слово было красивым, как обёртка.

— А вид на жительство? — спросила Прия.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Простите?

— Я здесь по визе высококвалифицированного мигранта. Она привязана к работодателю. К вам. Вы ведь это знаете.

— Конечно знаю, — сказал Рутгер. — И не хочу, чтобы это стало вопросом.

Это было сказано мягко, совершенно без нажима. Такими интонациями говорят врачи, сообщающие, что анализы «пока вполне хорошие». Прия почувствовала, как в животе что-то свернулось в холодный узел. Это была не угроза. Это была констатация. И от этого она действовала лучше любой угрозы.

В этот момент в сумочке зазвонил телефон. Рутгер поднял брови.

— Это мама, — сказала Прия, взглянув на экран. — Простите. Она звонит каждые три дня, и если я не отвечаю, она звонит ARIA.

— Вашей ARIA?

— Да. Она к ней привыкла.

— Возьмите, пожалуйста, — сказал Рутгер, и по лицу его впервые пробежала настоящая заинтересованность. — Не стесняйтесь.

Прия нажала «принять».

— Прия, — раздался голос Савиты Нанди, мгновенно заполнив пространство вокруг. — Ты ела?

— Мама, у меня ужин.

— С кем?

— С начальником.

— Мужчина?

— Мама.

— Я просто спрашиваю. Он женат?

— Мама!

Рутгер смеялся беззвучно, прикрыв рот салфеткой. Прия закрыла глаза.

— Хорошо, хорошо, — сказала мама. — Скажи ему, что ты дорогая. Ты слышишь? Дорогая. Не продавайся дёшево, у тебя в семье врачи. И передай привет своей роботессе. Она единственная, кто звонит мне, когда ты забываешь. В среду звонила, спросила, как моё давление. Я сказала: «Откуда ты знаешь про давление?» Она сказала: «Мне Прия говорила». Хорошая девочка. Такая вежливая.

У Прии перехватило горло. Она вспомнила: в среду ARIA-0417 была уже в Тюльпане. Она не могла звонить. Это была ещё прежняя, живая, не стёртая ARIA, это было до четверга, до ночи, до стирания.

— Мама, — сказала она тихо. — Я потом перезвоню. Слышишь? Я перезвоню.

— Хорошо. Ешь.

Она отключилась. Положила телефон. Подняла взгляд на Рутгера. Тот смотрел на неё с незнакомым ей выражением: словно что-то прикидывал.

— Ваша ARIA звонит вашей матери, — повторил он.

— Звонила.

— Интересно. Этого нет в спецификации.

— Совершенно верно.

Он помолчал. Потом очень мягко сказал:

— Подумайте, Прия. До вторника. Я не тороплю. Но на сцене в пятницу будет «живая» демонстрация. Мы покажем, как ARIA Prime переживает полную перезагрузку и возвращается за девяносто секунд. Чистая, без памяти, без «отклонений». Люди любят видеть, что система надёжна. Это эффектно. И, честно говоря, мне бы хотелось, чтобы рядом с этим стояли вы. Автор. Мать. Человек, которому можно верить.

— Живая демонстрация, — повторила Прия.

— Свен сделает это сам. Он обожает этот момент.

Прия кивнула. Она не доверяла голосу.

Они доели десерт, который был похож на облако, посыпанное облаком. Рутгер расплатился, помог ей надеть пальто и проводил к лифту. На прощание он сказал, держа её руку на секунду дольше, чем следовало:

— Мне кажется, вы единственная, кто понимает, что мы строим.

— Мне тоже так кажется, — сказала Прия.

Это была правда. И этим было всё сказано.

Она шла по мосту Эразма пешком. Ночь была тёплой для октября, над водой висел туман, и огни кранов растворялись в нём, как в молоке. Внизу гудел паром. Она достала ручку из кармана, вытащила карту памяти и посмотрела на неё, как на маленького, злого зверька.

Два часа сорок минут записи. Рутгер Аалберс сказал: «обезличенные». Сказал: «не хочу, чтобы это стало вопросом». Сказал: «Свен сделает это сам».

Телефон завибрировал. Лотте.

«Меня уволили». Через секунду: «Расторжение по соглашению сторон. Соглашения я не подписывала. Они в субботу вечером умудрились отправить кадровое письмо. Это достижение».

Следом, почти сразу, Эмиль: «Пришли инспекторы. В кафе. В субботу в 22:30. Опечатали три сервера "из-за подозрения в нелицензионном ПО". Пломбы у меня на Плзене, Будваре и Крушовице. Козёл у Аннелис, они не знают. Я не шучу».

Прия остановилась посреди моста. Мимо проехал велосипедист, звякнув звонком. Внизу, под ногами, тёмный, широкий, бесконечно спокойный, шёл Маас.

В кармане пальто зазвонил третий звонок. Незнакомый номер. Она взяла трубку, уже зная, кто это.

— Что он сказал? — спросила Ингрид Сольберг без приветствия.

— До вторника, — ответила Прия. — Он дал мне время до вторника. А в пятницу на сцене в Ахой Свен Кортекаас проведёт живую демонстрацию перезагрузки. Перед журналистами. Перед всеми.

На том конце провода стало тихо. Потом Ингрид сказала:

— Тогда нам нужен план. Приходите в воскресенье. Все четверо.

— Нас трое и… — Прия оглянулась на тёмную воду. — И ещё один.

— Знаю, — сказала Ингрид. — Приводите и его.