Клара. Двор под дождём

В понедельник Мари вручила мне ключ с видом человека, который передаёт под расписку что-то хрупкое.

— Сегодня учебная тревога, — сказала она. — Раз в год, всегда в дождь, и всегда в самое неудобное время. Слышите звонок — выходите во двор. Ноты не берите. Рояль не спасайте. Он, между прочим, пережил войну.

— Это тоже по расписанию?

— Это по закону, — строго сказала Мари. — Идите.

Я пошла. На лестнице пахло мокрой шерстью и канифолью, за окнами висело низкое серое небо, и каштан во дворе стоял, сгорбившись, как человек без зонта. В комнате было холодно. Я включила лампу, положила рюкзак на подоконник и увидела на пюпитре листок.

Это был его ответ на мою пятничную «канцелярию». Я прочла его стоя и дважды села, потому что ноги не держали.

«К. Мне нужно показать тебе одну вещь. Не про рояль, не про слот, не про меня. Это важнее. Я не знаю, как это сделать, не нарушив нашего правила. Не отвечай сразу. Подумай, как нам встретиться, чтобы ничего не испортить. Ф. М.»

И ниже, мелко, чуть наискосок, будто писал уже в дверях:

«И прости за подпись. Я не хотел, чтобы у меня появилось лицо. Но, кажется, оно уже есть».

Я сидела минут десять и смотрела на эти строчки. Мне хотелось засмеяться и заплакать одновременно, как бывает, когда тебе протягивают что-то хрупкое, а ты не знаешь, куда поставить свою чашку. Он не злился. Он не обижался. Он написал: «прости». Человек, про которого в коридорах говорят, что он здоровается только с роялями, написал мне «прости».

Я взяла красный карандаш. Подумала: «Скажу правду. Напишу, что видела подпись, что знаю, кто он, и что Вальднер вызывал меня. Что я не знаю, как быть». Написала: «Феликс».

Это было первое, что я за три недели обратилась к нему по имени. Рука остановилась. Имя лежало на нотной бумаге маленькое, красное, неловкое, как первый зуб.

И тут грянул звонок.

Не звонок, а настоящая сирена, от которой дрожали стёкла и подпрыгивали пюпитры: пронзительная, ровная, невозможная, с таким упорством, будто она объявляла конец света. Я вскочила, уронила карандаш, схватила рюкзак, потом вспомнила про «ноты не брать» и бросила его обратно, потом вспомнила, что лампа включена, и выключила, потом вспомнила про рояль и закрыла крышку, и только тогда выбежала в коридор.

По лестнице уже тянулась река людей. Струнники с футлярами в целлофановых пакетах, пианистки в пальто поверх концертных платьев, духовики, прижимающие к груди свои флейты, как младенцев. Тео, с виолончелью, замотанной в чёрный мусорный мешок, шёл против течения и кричал: «Дорогу инструменту! Инструмент выше нас по званию!» Фрау Брюннер спускалась по ступеням величественно и спокойно, как королева по лестнице дворца, а в руках у неё, я не шучу, тикал метроном. Она не выключила его. Даже в эвакуации у неё сохранялся ритм.

Двор встретил нас дождём.

Мелким, колючим, октябрьским, который не падает, а висит и забирается за воротник. Две сотни людей в одной луже, как стая взъерошенных птиц. Я нашла козырёк над чёрным входом, к которому прижалось человек двадцать, втиснулась с краю и принялась растирать озябшие руки. Рядом кто-то ругался по-итальянски. Кто-то делился бутербродом. Кто-то мрачно шутил, что если консерватория сгорит, то хотя бы мы перестанем репетировать.

Я стояла, смотрела на лужу, дрожала и грызла красный карандаш. У меня это нервное: если не знаю, куда деть руки, ищу карандаш и грызу. Фрау Брюннер называет это «оральной фиксацией, недостойной пианистки». Я называю это «способом не заплакать».

— У тебя вмятины на карандаше, — сказал кто-то рядом.

Голос был низкий, чуть хрипловатый, неожиданно тихий. Я подняла глаза.

Рядом со мной под козырьком стоял высокий парень в тёмном пальто с поднятым воротником. Волосы мокрые, лицо худое, подбородок небритый, глаза серые и усталые, смотревшие как будто не на меня, а чуть мимо, в какую-то точку за моей спиной. В руках он сжимал рюкзак, прижимая его к груди двумя руками, как мать прижимает ребёнка в толпе. На пальцах, на больших пальцах обеих рук, лежали серые пятна, какие бывают только у тех, кто много пишет простым карандашом.

Я не знала, что сказать.

— Что? — спросила я глупо.

— На карандаше. Вмятины от зубов. — Он кивнул на красный цилиндр в моих пальцах. — Я его держал. Больше недели назад. Лежал на моей записке про ля второй октавы. Пахнет мятой. Я думал, это привидение.

Я вынула карандаш изо рта. Рука немного дрожала.

— Ты… Феликс?

Он вздрогнул, будто я назвала его не по имени, а по какой-то давней, тайной кличке.

— Откуда?

— Подпись, — сказала я. — И папка. Я видела… — Я осеклась. «Я видела папку у Вальднера» было тем, что говорить не следовало. — Ты же сам расписался. «Ф. Майер».

— Да. — Он закрыл глаза на секунду. — Прости. Я идиот.

— Ты не идиот.

— Тогда почему ты написала «Спасибо. Играла. Красиво»?

— Потому что, — сказала я, и голос у меня сорвался, — потому что не знала, что ещё написать.

Он открыл глаза и посмотрел прямо на меня. Впервые. Не мимо, не в точку за спиной. Просто на меня. У него было лицо человека, который редко смотрит людям в глаза и поэтому, когда делает это, невольно рискует всем. Тут он вдруг понял что-то ещё и чуть побледнел:

— Подожди. Твоё имя…

— Клара, — сказала я.

— Клара… — Он повторил это с каким-то странным выражением. — Клара Хофер?

— Да.

Тишина. Над нами барабанил дождь по жестяному козырьку. Кто-то рядом включил телефон и стал громко читать новости. Феликс Майер стоял и смотрел на меня так, будто складывал в голове два листа бумаги и боялся увидеть, что они совпадают.

— Хофер, — повторил он. — Вальднер говорил о тебе.

Я перестала дышать. Это было оно. Сейчас он спросит: «Что он тебе предложил?» И мне придётся ответить.

Но он не спросил. Он только сглотнул, сжал рюкзак крепче и сказал совсем тихо:

— Я не знал, что это ты. Он назвал только фамилию. Я не связал.

— Я не знала, что он говорил с тобой обо мне, — сказала я, и это была правда, как бывает правдой фраза, из которой выброшено самое главное.

Мы стояли рядом, и между нами висела тишина, плотная, дождливая, как занавеска.

— Клара Хофер! Феликс Майер!

Мы оба подскочили. К нам сквозь толпу пробиралась Мари. В клеёнчатом плаще цвета горчицы, в резиновых сапогах, с планшетом в одной руке и огромным чёрным зонтом в другой. Лицо у неё было мокрое и торжественное. Она шла как адмирал по палубе, раздвигая студентов, и вокруг неё образовывался вакуум уважения.

— Вот вы где, — сказала она. — Давно ищу. Ключи сдайте.

— Они в комнате… — начала я.

— Значит, я потом сама поднимусь. — Она остановилась перед нами, окинула нас взглядом, в котором сквозило всё: сорок два года работы, тысячи студентов, десятки неловких встреч, и сказала невозмутимо: — Клара Хофер, Феликс Майер. Феликс, Клара. Знакомьтесь, если вы ещё не познакомились. А я вас вижу впервые вместе, и мне кажется, пора.

Она протянула мне зонт.

— Один на двоих. Я не люблю, когда мокрые. Потом отдадите. — И добавила, ни к кому не обращаясь: — Рояль не любит сырости, а музыканты любят. Вечный конфликт.

И ушла, не оглядываясь, зычно командуя: «Второй этаж, левое крыло, стройтесь по трое, не по пятеро, я сказала, по трое!»

Мы остались вдвоём под зонтом.

Он был огромный, чёрный, дедовский, с деревянной ручкой, в которую были вбиты три гвоздя. Нам пришлось встать вплотную, чтобы уместиться под куполом. Я почувствовала его плечо через два слоя шерсти. От него пахло дождём, бумагой и карандашом. Тем самым карандашом, из первого утра, когда в комнате пахло чужим.

Он держал зонт. У него были большие руки, с длинными пальцами, и на них поблёскивали капли.

— Мне нужно сказать тебе кое-что, — произнёс он, не глядя на меня. — Но не здесь. Не сейчас. Это… долго. Это не помещается в двор под зонтом.

— Мне тоже, — сказала я. — Тоже нужно.

— Про что?

— Не знаю. — Я пожала плечами, и зонт качнулся. — Наверное, про всё.

Он усмехнулся. Впервые. Коротко, кривовато, как человек, который давно разучился. Но у этой усмешки были ямочки, неожиданные, мальчишеские.

— Давай так, — сказал он. — Пока оставим записки. Только записки. Ещё чуть-чуть. Я не хочу ничего ломать.

— Я тоже.

— Тогда договорились. — Он помолчал. — Протокол подписан?

— Подписан, — сказала я.

Дождь стучал по зонту, как по крышке рояля. Рядом кто-то громко смеялся, кто-то пел, кто-то вытирал футляр носовым платком. Фрау Брюннер, стоя неподалёку со своим метрономом под клеёнчатым капюшоном, считала такты, и в этом счёте было что-то успокаивающее, как в тиканье старых часов.

Мы стояли и молчали. Не неловко. Просто так, как молчат люди, которым давно было нужно рядом помолчать.

— Знаешь, — сказал он вдруг, — я представлял тебя иначе.

— Каким образом?

— Выше. Строже. С серебряными волосами, как у фрау Брюннер. — Он помедлил. — Ты совсем не такая.

— А какая?

Он наконец посмотрел на меня. Внимательно, не торопясь, как читает партитуру: сначала по вертикали, потом по горизонтали.

— Не знаю. Мне нужно время. Я ещё не расслышал.

Звонок отбой прозвенел через сорок минут, и толпа хлынула обратно, толкаясь, ругаясь, смеясь. Мы вошли в корпус последними. На лестнице он остановился, отдал мне зонт и сказал:

— Отнеси Мари. Я приду в девять, как всегда.

— А я уйду в без трёх.

— Чёрной лестницей?

Я вытаращила глаза.

— Откуда ты знаешь про чёрную лестницу?

— Лужа, — сказал Феликс Майер, и ямочки на щеках проступили снова. — Каждый день после тебя на лестничной площадке лужа. Я тоже не всегда сухой, Клара Хофер.

Он пошёл вверх, быстро, как всегда, перепрыгивая через две ступени. А я осталась стоять с огромным чёрным зонтом, на котором дрожали капли, и вдруг поняла, что впервые в жизни не знаю, чем закончится утро.

Это было самое приятное чувство за много лет.

Записку, с единственным словом «Феликс», красным карандашом, так и оставшуюся лежать на пюпитре, я нашла в девять без трёх, когда поднялась за рюкзаком. Взяла. Перечитала. И, не стирая, подписала снизу, совсем коротко:

«Теперь знаю, как звучит. К.»

Я оставила её на пюпитре и ушла чёрной лестницей. Лужа ждала. Я прошла по ней медленно, вдумчиво, со вкусом, как по ковровой дорожке.