Феликс. Условия

Я прочёл её признание в понедельник, в девять ноль-ноль, стоя в дверях с автоматным кофе в руке, и кофе остыл раньше, чем я допил хотя бы глоток.

«Руки становятся вежливыми».

Некоторые фразы входят в человека, как нож в масло, без сопротивления и без боли, и только потом ты понимаешь, что тебя уже нет там, где ты стоял. Я сел на стул, не вернув его на метку (метка, кстати, уже две недели жила по собственным законам), и прочёл всё письмо ещё раз, медленно, как читают партитуру: сначала по вертикали, потом по горизонтали.

Она писала красным, ровно, школьным почерком, а в словах «потому что вы всё равно не видите моего лица» дрогнула рука. Я это увидел. Нотная бумага удерживает дрожь лучше, чем фотография.

За всю жизнь мне ни разу не доверяли такое. Не потому что я плохой человек: просто я не из тех, с кем делятся. У меня лицо, как закрытая дверь. Люди стучат, не слышат ответа и уходят. А тут незнакомая К. оставила мне на пюпитре то, что, наверное, не говорила никому, и ушла, не дожидаясь ответа, как оставляют ребёнка на пороге в надежде, что подберут.

Я взял карандаш и написал то, что нужно было написать с самого начала. Вернее, то, что не сказал бы вслух никогда, но мог сказать ей: потому что у нас нет лиц, а у записок нет глаз.

«А что бы ты сыграла, если бы никто не слушал?»

Я перешёл на «ты» не заметив, и только перечитав, понял: так и надо. «Вы» — это для тех, кто слушает. Для тех, кто не слушает, остаётся «ты».

Во вторник я пришёл в 214 в девять и сразу понял, что что-то случилось.

Это трудно объяснить человеку, который не жил в одной комнате с роялем. Но рояль после неё всегда был тёплым — слегка, как чашка, из которой пили утром. А тут он был горячим. Не в смысле градусов: просто звук в нём стоял, как стоит в воздухе запах после грозы. Я положил руки на клавиши, не нажимая, и вдруг почувствовал дрожь под пальцами: деки, струн, самого воздуха. Как будто они ещё не успокоились.

На пюпитре лежал листок.

«Дождь. Я сыграла дождь. Первый раз за десять лет. Не спрашивай, почему так долго. Спасибо за "ты". Протокол подписан. К.»

Мне пришлось закрыть глаза, потому что именно в этот момент я понял, чего мне не хватало все четыре года в этой консерватории.

Не наград. Не признания Вальднера. Даже не собственного голоса, хотя он у меня, наверное, где-то есть. Мне не хватало человека, который скажет: «Я сыграла дождь», и ты сразу услышишь этот дождь. Вот в чём беда композитора: он слышит только то, что придумал сам. И это бесконечно одиноко.

А сейчас я слышал дождь, которого не слышал. Это было странное, пугающее, прекрасное чувство.

Я достал из кармана вчетверо сложенный лист с двенадцатью тактами и перечитал их. За две недели они выросли до двадцати двух. Я приписывал по такту в день, как приписывают к письму, которое не знают, когда закончить. Пьеса не была похожа ни на что, что я писал раньше. В ней не было ни одной остроумной модуляции, ни одной умной цитаты. Только мелодия, которая поднималась на три ступени, останавливалась перед четвёртой, как человек у двери, который не решился постучать, и ждала.

Я не знал, чего она ждёт. Но кажется, она ждала кого-то.

В среду Вальднер вызвал меня к себе.

На этот раз он не стал спрашивать, ел ли я. Он сидел не за столом, а в кресле у окна, с чашкой чая, и жестом пригласил меня в соседнее. Это было плохим знаком: когда профессор встаёт из-за стола, он собирается говорить о чём-то серьёзном.

— Вы видели объявление? — спросил он.

— Видел.

— Хорошо. Тогда я перейду к делу. — Он отпил чай. — Заявка идёт одна. Одно сочинение, один исполнитель, и стипендия, как вы знаете, достаётся тому, чьё имя в заявке стоит первым. Я уже решил, кого поставлю.

Я перестал дышать.

— Вас, Феликс.

Не знаю, что я почувствовал. Кажется, облегчение, которое тут же сменилось другим чувством, как смена ветра: тоньше, холоднее. «Я уже решил». Слишком быстро. Слишком уверенно. Заявки принимают до пятнадцатого октября, а закрытое прослушивание только в конце ноября. Зачем решать так рано?

— Но, — продолжил Вальднер, ласково улыбаясь, — у нас есть условие. Вы талантливы, но сыры. Я говорю это с любовью. Ваши «Песни без слов» — лучшее, что вы принесли в папке, но они недоделаны. Вторая часть провисает. Я бы хотел, чтобы вы развили её для кафедральной презентации. Под моим руководством. Мы будем работать вместе, понемногу, по вторникам и четвергам. Вы пишете, я правлю. Мы подпишем её кафедрой, чтобы не потерять уровень.

«Подпишем кафедрой». Я повторил это про себя, но так и не понял, что тут не так. Звучало разумно. Звучало как забота. Профессор Вальднер заботился обо мне все четыре года: давал рекомендации, правил квартет, пробивал ставки на концертах. И всё-таки в слове «подпишем» было что-то неуловимо тесное, как в рубашке на размер меньше.

— А исполнитель? — спросил я.

— Исполнительница. — Он поставил чашку на блюдце. — Брюннер порекомендовала мне одну пианистку со второго курса. Хофер. Не слышали?

— Нет.

— Тихая, чистая, очень послушная девочка. Именно то, что нужно для нового сочинения: она сыграет то, что вы напишете, а не то, что подумает. Редчайшее качество, Феликс. Из них получаются идеальные проводники чужого замысла.

Он сказал это, глядя в окно, но слова его почему-то остались висеть в комнате и не растворялись.

«Она сыграет то, что вы напишете, а не то, что подумает».

Мне следовало быть довольным. Я композитор, который слышит только собственный замысел, и вот мне предлагают пианистку, которая не станет мешать этому замыслу. Какая удача! А я сидел в кресле и чувствовал себя так, будто увидел собственное отражение в витрине, не узнал, а потом узнал, и оно мне не понравилось.

— Фамилия — Хофер? — переспросил я зачем-то.

— Хофер. Вам нет нужды знакомиться раньше времени. Пусть это будет сюрприз. Я устрою вам встречу в ноябре.

— Хорошо, — сказал я.

Я не связал эту «Хофер» с К. Откуда мне было знать? К. могла быть Каролиной, Катрин, Кассандрой. Я знал только то, что она слышит ля второй октавы и пишет красным. Мне и в голову не пришло, что в этой огромной консерватории слово «послушная» и слова «руки становятся вежливыми» могут относиться к одному человеку.

Я вышел из кабинета на ватных ногах и остановился у окна в коридоре. Внизу во дворе дворник в оранжевой куртке гонял листья каштана. Они разлетались, он ловил, они опять разлетались.

Телефон завибрировал в кармане. Отец. Он звонит по средам в двенадцать пятнадцать: в двенадцать у него обеденный перерыв, а в двенадцать пятнадцать он наконец решается.

— Ты ел?

— Ел.

— Врёшь. Слушай, мать спрашивает: у тебя там что-то намечается? Какой-то показ?

— Откуда ты знаешь?

— Ты три недели не звонишь, а потом вдруг в голосе появилось «что-то намечается». Я инженер, Феликс. Я слышу, когда в системе меняется нагрузка.

Я рассмеялся. Громко, в пустом коридоре, и дворник внизу поднял голову.

— Показ, — сказал я. — В декабре.

— Это хорошо? — спросил отец.

— Не знаю.

— Тогда проверь крепления. Перед тем как нагрузить, всегда проверь крепления. Мать просила передать, что штрудель в пути.

Он повесил трубку. Я постоял, глядя на телефон. «Проверь крепления». Это была лучшая профессиональная консультация, которую мне когда-либо давали, и я, разумеется, не придал ей значения.

Что-то во всём этом было неправильно. Не в Вальднере, нет: Вальднер всегда был добр. Не в слоте. Не в «Песнях без слов». А в том, как легко я кивнул. Слишком легко, словно давно привык соглашаться.

Вечером я не пошёл домой. Остался в 214 после одиннадцати: Мари разрешила, ей, кажется, всё равно. Достал блокнот и написал К. то, что собирался сказать себе:

«К., ты написала, что тебе страшно, когда слушают. Мне страшно по-другому. Я боюсь, что моя музыка окажется чужой. Что всё, что я считаю своим, уже кем-то написано, а я просто не знаю об этом. Сегодня мне сказали, что в одной из моих вещей слышно влияние. Это нормально, все мы из кого-то выросли, но я почему-то не мог уснуть. Может быть, потому что хочу, чтобы хоть одна вещь была только моей. Не знаю, зачем я тебе это пишу. Наверное, потому что ты первая, кто ответил мне "я не знаю". Остальные отвечают "конечно"».

Прочитал и хотел зачеркнуть. Но потом вспомнил, что у неё не было черновиков.

Я достал из кармана лист с двадцатью двумя тактами. Тот, что не отдал Вальднеру. Единственное, что в моей жизни пока принадлежало только мне. Я смотрел на него долго. Потом развернул, разгладил, положил на пюпитр рядом с запиской и написал сверху, над первым тактом:

«Между семью и девятью. Для одного рояля».

Подпись я поставил по привычке, как ставлю её на всё законченное и незаконченное, не думая. Привычка композитора.

Ниже приписал:

«Это начало одной вещи. Я никому её не отдавал. Если захочешь сыграть, сыграй. Если нет, просто положи обратно, я не обижусь».

И ушёл, захлопнув дверь так тихо, как только умел. На лестнице пахло канифолью и сырой штукатуркой, и мне показалось, что весь этот старый корпус, от крыши до подвала, затаил дыхание.