Тело в задней комнате

Потом, когда Эдвина спрашивали — а спрашивали его об этом утре десятки раз, в полицейском участке, в церкви, в пабе «Корона», на его собственной кухне, — он всегда начинал не с тела. Он начинал с лампы.

Лампа под зелёным абажуром горела ровно, спокойно, как горит лампа в кабинете человека, который вышел на минутку и вот-вот вернётся. Её свет падал на стол, на раскрытую кожаную папку, на ручку со снятым колпачком, на промокательную бумагу в чернильных пятнах. Всё это Эдвин увидел за первую секунду и запомнил навсегда, потому что это было последнее нормальное, что он видел в той комнате.

А потом он увидел Оскара.

Тот лежал на полу между столом и шкафом с документами, на боку, поджав одну ногу, будто уснул от усталости. Пенсне на шнурке отлетело и лежало рядом, одно стёклышко треснуло. Седой затылок был тёмным и мокрым. А в шаге от его протянутой руки на ковре лежала бронзовая статуэтка — маленький конь, вставший на дыбы, — которая сорок лет стояла на полке над столом и которую Оскар в шутку называл «единственным честным свидетелем в этой комнате».

Морин не закричала. Она издала тихий, тонкий звук, похожий на скрип старой пружины, и сползла по дверному косяку на пол. Гвендолин шагнула вперёд, и Эдвин, не глядя, выставил руку и остановил её.

— Не надо, — сказал он. — Ничего здесь не трогайте. Ни вы, ни я.

Он сам удивлялся, как спокойно звучит его голос. Внутри у него что-то обрушилось — медленно, беззвучно, как рушится подмытая водой стена. Но руки не дрожали. Руки никогда не дрожали, даже когда он сидел у постели Мэри в последнюю ночь.

Он присел возле Оскара, коснулся двумя пальцами шеи, хотя и знал, что ничего не почувствует. Кожа была холодной, как бронза статуэтки.

— Он давно, — сказал Эдвин. — Несколько часов как минимум. Гвендолин, бегите в пансион миссис Хоббс, там есть телефон. Вызовите констебля Дойла и доктора Бреннера. Скажите, что убит Оскар Ренвик. Именно так и скажите — «убит». Иначе Дойл сначала допьёт свой чай.

Гвендолин кивнула. Она постояла ещё миг, глядя на дядю, и Эдвин увидел, как в её серых глазах, так похожих на Оскаровы, что-то застывает — не слёзы, ещё нет. Что-то твёрдое и холодное, как лёд на пруду в первую морозную ночь.

— Кто-то позвонил мне сегодня утром, — сказала она тихо. — В пансион. Сказали, чтобы я поторопилась. Кто-то знал, мистер Хейл.

И выбежала, не дожидаясь ответа.

* * *

Констебль Перси Дойл прибыл через двадцать минут, на велосипеде, красный от быстрой езды и от осознания того, что за восемь лет службы в Марлоу-Кроссе ему впервые придётся иметь дело с чем-то серьёзнее кражи кур и драки у «Короны» на Рождество. Он был молод — тридцати ещё не исполнилось, — румян, старателен и имел привычку записывать в блокнот всё, даже погоду, потому что когда-то прочёл, что так делают настоящие детективы.

Доктор Бреннер, сухой, молчаливый человек с чемоданчиком, который, казалось, носил с собой со времён Первой мировой, пришёл следом. Он опустился на колени возле тела, долго осматривал рану, поднимал руку Оскара, сгибал пальцы, трогал челюсть.

— Удар в затылок, — сказал он наконец. — Один, очень сильный. Возможно, два. Вот этим. — Он кивнул на бронзового коня, не касаясь его. — Смерть наступила между десятью вечера и полуночью. Точнее скажу после вскрытия. Он не боролся. Думаю, даже не успел обернуться.

— То есть он знал того, кто стоял за спиной, — проговорил Эдвин. — Не боялся его.

Дойл посмотрел на него с лёгким неудовольствием человека, у которого только что отобрали реплику.

— Спасибо, мистер Хейл. Выводы будет делать полиция. — Он лизнул карандаш и записал: «10–12 вечера. Удар сзади. Статуэтка (конь)». Потом поднял голову. — Итак. Кто вошёл первым?

Морин, которую Эдвин усадил на стул в коридоре и напоил водой из-под крана в подсобке, рассказала всё — тихо, сбиваясь, возвращаясь назад. Засов. Шторы. Гвендолин. Шпилька. Лампа под дверью. Счётчик. Её ключ.

Дойл слушал, и лицо его постепенно вытягивалось.

— Погодите, — сказал он, когда она закончила. — Погодите. Вы хотите сказать, что эта штука, — он ткнул карандашом в латунный счётчик, — показывает, что вчера в шесть вечера дверь заперли и с тех пор её никто не открывал?

— Не «показывает», констебль, — ответил Эдвин. — Гарантирует. Я сам его делал. Каждый оборот механизма — любым ключом, с любой стороны — переворачивает цифру навсегда. Назад её не открутишь. Тысяча четыреста семнадцать — это я, вчера, в шесть ноль две. Тысяча четыреста восемнадцать — это Морин, двадцать минут назад. Между этими двумя числами ничего нет.

— Но ведь он там! — Дойл обернулся к комнате, где доктор Бреннер уже накрывал тело простынёй, которую Морин принесла сверху. — Он там лежит! Он должен был как-то туда попасть! И убийца тоже!

— Да, — сказал Эдвин. — Должен был.

В коридоре повисла тишина. Где-то в лавке тикали часы — два десятка часов, и ни одни не шли в ногу с другими, и все вместе они звучали, как мелкий холодный дождь.

— Может, он там сидел с шести? — попытался Дойл. — Спрятался, пока вы запирали?

— Я запирал комнату, стоя на пороге. Она была пуста. И Оскар стоял рядом со мной. Он проводил меня до двери лавки в шесть двадцать. Морин и Гвендолин ушли следом. Он остался один — живой, в лавке, не в этой комнате.

— Окно?

Окна в задней комнате не было. Было только узкое вентиляционное оконце под самым потолком, за толстой решёткой, сквозь которое не пролезла бы и кошка. Дойл всё равно взобрался на стул и подёргал решётку. Решётка сидела в камне намертво.

Он слез, отряхнул руки и снова раскрыл блокнот, будто там должен был появиться ответ.

— Сколько ключей от этой двери?

— Семь, — ответила Морин. — Один — мистера Ренвика, он висит на крючке за прилавком. Он и сейчас там висит. Остальные шесть — у шести человек.

— Имена.

Морин перечисляла, а Дойл записывал, и с каждым именем у Эдвина всё сильнее сжималось что-то в груди. Потому что каждое имя было ему знакомо. Каждое имя он знал сорок лет.

— Я, — сказала Морин. — Мистер Хейл. Мистер Тобиас Лейн, с Уильям-стрит, — они с мистером Ренвиком когда-то начинали дело вместе, ещё до войны, и когда ставили этот замок, мистер Ренвик дал ему ключ на память о тех временах. Преподобный Артур Пембри, наш викарий, — они с мистером Ренвиком вместе учились в школе. Миссис Хелен Фрост, управляющая банком, — банк давал лавке ссуду, когда были тяжёлые времена, и она требовала гарантий. И мисс Гвендолин. Ключ достался ей от матери, сестры мистера Ренвика. Та умерла прошлой весной.

— Шестеро, — пробормотал Дойл. — Шестеро людей с ключами. И никто из них, если верить этой машинке, ключом не пользовался.

— Если верить этой машинке, — тихо повторил Эдвин, — никто вообще не открывал эту дверь. Ни ключом, ни чем-то другим.

Он заметил, как Дойл медленно перевёл на него взгляд. Заметил, но сделал вид, что нет.

* * *

К полудню Дойл успел обойти всех. Гвендолин, вернувшаяся вместе с ним, бледная, но собранная, сама отдала ему свой ключ — он лежал у неё в сумочке, в маленьком бархатном мешочке, где его когда-то держала мать. Ключ Эдвина висел на его старом кожаном шнурке под рубашкой, там же, где висел двадцать лет.

Тобиас Лейн открыл констеблю дверь своей лавки в халате, выслушал новость с лицом, которое Дойл потом описал в блокноте как «потрясённое (?)» — со знаком вопроса, — и после долгой паузы достал ключ из сейфа, где тот, по его словам, пролежал «год, а может, два». Преподобный Пембри, как раз готовившийся к похоронам старой миссис Эллингтон, побледнел, сел прямо на скамью в ризнице и дрожащими пальцами вынул ключ из кармана сутаны. Он всегда носил его с собой. «Оскар просил», — только и сказал он. Хелен Фрост приняла констебля в своём кабинете в банке, не вставая из-за стола, выслушала, дважды переспросила время смерти и положила перед ним ключ, который, как оказалось, хранился в банковской ячейке вместе с закладными бумагами на лавку.

Шесть ключей. Шесть человек. И все шесть ключей — на месте, у своих владельцев, будто и не покидали их ни на миг.

Вечером, когда тело уже увезли, а лавку опечатали, Эдвин стоял на Марлоу-стрит перед тёмной витриной, на том самом месте, где вчера видел Оскара живым. Туман рассеялся, и над крышами висел тонкий бледный месяц, похожий на обрезок ногтя.

Рядом кто-то остановился. Он не обернулся — знал, кто.

— Вы думаете о том же, что и я, мистер Хейл? — спросила Гвендолин.

— Я думаю, что Оскар вчера сказал мне: шесть ключей — это шесть вопросов. И на один из них он уже знал ответ.

— И поплатился за это.

— И поплатился.

Она помолчала. Потом сказала — тихо, без злости, просто констатируя, как констатируют погоду:

— Констебль Дойл спросил меня, кто в Марлоу-Кроссе знает этот замок лучше всех. Я ответила честно. Я не могла иначе.

Эдвин наконец обернулся к ней. В лунном свете её лицо было очень молодым и очень усталым.

— Вы правильно сделали, мисс Ренвик, — сказал он. — Потому что это правда. Этот замок знаю я. Я его придумал, я его собрал, я двадцать раз его проверял. Если кто-то в этом городе и может открыть дверь, не перевернув цифры, то только я.

Он помолчал и добавил, глядя на тёмную витрину, в которой отражались их две фигуры:

— Только вот я этого не умею. А значит, кто-то научился тому, чего не умею даже я.