Последний рубеж

Север даёт человеку много попыток. Он пропускает первую ошибку, вторую, иногда третью. Он смотрит, как человек падает и поднимается, падает и поднимается, — и ничего не говорит. Но однажды наступает день, когда попытка остаётся одна. И в этот день Север больше ничего не пропускает.

Утро одиннадцатого дня было серым и тихим. Слишком тихим. Воздух стоял неподвижно, тяжело, и над перевалом висело облако — плоское, белёсое, с рваным краем, похожее на крышку, которую вот-вот опустят. Кесса смотрела на него и чувствовала, как в ней поднимается то же, что она чувствовала в кабине «Старой Мэй», когда стрелка давления масла дрогнула в первый раз.

Виктор не смог встать.

Он пытался. Кесса видела, как он опёрся на локоть, как сел, как потянулся к камню, чтобы подняться. И как лицо его стало серым, губы — синими, а рука, поднятая к груди, так и застыла на полпути. Он лёг обратно. Медленно, осторожно, как кладут что-то хрупкое.

— Сколько у вас таблеток? — спросила Кесса, опустившись рядом.

Виктор не ответил сразу.

— Две, — сказал он наконец.

— Две.

— Я считал. — Он попытался улыбнуться. — Этому меня научила мисс Дэлримпл.

Кесса смотрела на него и понимала, что сегодня всё решится. Не завтра. Сегодня. Еды — на один день, если делить по-честному. Таблеток — две. Облако на перевале. И двое, которые не могут идти: старик с больным сердцем и мужчина со сломанной ногой.

— Слушай меня, Кесса, — сказал Виктор тихо. — Я знаю, что ты скажешь. Но послушай. Волокуша одна. Кэссиди на ней. Меня нести некому. Оставьте меня здесь, у огня, с одеялом. Дойдёте до площадки, пришлёте помощь. Это день, может быть, два. Я дождусь.

— Нет, — сказала Кесса.

— Кесса…

— Нет.

— Меня, — сказал Дуэйн с другой стороны костра. Он приподнялся на локтях, и лицо у него было бледным, но решительным. — Оставьте меня. Не его. Я вес. А он — голова. Он знает линию. Без него вы через перевал не пройдёте в такую погоду.

— Линию знает Тим, — сказал Виктор.

— Тим — пацан.

— Тим вчера нашёл тебя в овраге, — сказал Виктор. — И вытащил. Не я.

Дуэйн замолчал.

Кесса поднялась. Посмотрела на облако над перевалом. Посмотрела на волокушу — две жерди, одеяло, шнур. Посмотрела на Дуэйна. На его ногу в шине из жердей и полос толстовки. На его руки — большие, сильные, целые.

— Кэссиди, — сказала она. — Встать можете?

Он посмотрел на неё, не понимая.

— На одну ногу. С костылями. — Она уже шла к сухостою на краю просеки, доставая нож. — Две рогатины. Под мышки. Мисс Дэлримпл с одной стороны, вы на костылях. Медленно, но сами. А Виктора — на волокушу. Я и Тим тянем.

— Я его не потяну в гору, — сказал Дуэйн. — Я не смогу идти в гору.

— Сможете, — сказала Кесса. — Вы вчера ползли по оврагу на одних руках. Я видела следы.

Через час они вышли.

Это был самый тяжёлый переход в жизни Кессы. Позже, много лет спустя, она будет вспоминать его кусками, обрывками, как вспоминают сон: вот здесь — лямка, врезающаяся в плечо над треснувшим ребром, так, что каждый шаг отзывается белой вспышкой в глазах. Вот здесь — Тим рядом, в той же упряжке, наклонившийся вперёд почти до земли, с лицом, мокрым от пота и снега. Вот здесь — Дуэйн, повисший на костылях, прыгающий на одной ноге, — прыжок, остановка, прыжок, — и Марго рядом, подставляющая ему здоровое плечо, и оба ругаются шёпотом, по очереди, как будто это помогает. Вот здесь — Виктор на волокуше, неподвижный, с закрытыми глазами, укрытый двумя одеялами, и Кесса каждые сто шагов оборачивается, чтобы увидеть, дышит ли он.

Он дышал.

Облако опустилось, когда они были на полпути к седловине. Оно не пришло — оно просто оказалось вокруг них, сразу, со всех сторон. Мир исчез. Остался белый туман, в котором летел снег, — сначала редкий, потом гуще, потом стеной. Ветер ударил с северо-запада, как тогда, на гриве, и Кесса едва устояла на ногах. Видимость — пять шагов. Три. Два.

Пикеты пропали.

Просека здесь, на подъёме, шла по голому склону, среди камней, где не росло ничего, кроме лишайника, и отличить её от остального склона было почти невозможно даже в ясный день. А теперь, под снегом, в белом тумане, её не было вовсе. Кесса остановилась. Впереди — белое. Сзади — белое. Справа и слева — белое. Где-то там, в этой белизне, были обрывы и осыпи, такие же, как та, по которой скатился Дуэйн. Шаг в сторону — и всё.

— Тим, — сказала она. — Где линия?

Мальчишка стоял рядом, в упряжке, и смотрел вперёд. Лицо у него было белым от снега, ресницы обледенели. Кесса видела: он не знает. Он так же не видит ничего, как и она.

А потом он выпутался из лямки, опустился на колени и начал разгребать снег руками.

— Что ты…

— Бульдозер, — сказал Тим, не поднимая головы. — Виктор говорил: бульдозер срезал всё до камня. Везде, где он прошёл, — ровно. А по бокам — кочки, лишайник, камни торчат. — Он разгребал снег, щупал землю под ним рукой, в варежке, потом снял варежку и щупал голыми пальцами. — Здесь ровно. Гладко. — Он переполз на два шага вправо. Разгрёб. — А здесь — камни. Бугры. Значит, линия там. Левее.

Он поднялся. Прошёл десять шагов влево и вперёд. Снова опустился, снова разгрёб.

— Ровно! Сюда!

И так они шли. Мальчишка впереди — на коленях, с голыми красными руками, разгребая снег через каждые десять шагов, как собака, ищущая кость. Кесса за ним, одна в упряжке, с Виктором на волокуше. Дуэйн и Марго — сзади, держась за шнур, привязанный к волокуше, чтобы не потеряться в белом. Кесса не знала, сколько это длилось. Час. Два. Время кончилось вместе с видимостью. Осталось только — десять шагов, остановка, «ровно!», десять шагов.

Один раз Тим не нашёл ровного. Он разгребал снег справа, слева, впереди — везде были бугры и камни. Он поднял голову, и Кесса увидела в его глазах отчаяние.

— Не знаю, — сказал он. — Не знаю, где.

И тогда с волокуши раздался голос. Слабый, хриплый.

— Пикет. — Виктор открыл глаза. — Посмотри на камни. Они ставили пикеты в каменные туры, где не было земли. Кучи камней. Ищи кучу.

Тим встал. Огляделся. Прошёл пять шагов, семь — и почти врезался в неё. Небольшая пирамида камней, по колено, облепленная снегом. Внутри, между камнями, — обломок деревянного колышка. Тим сорвал с него лёд. Нагнулся с лупой.

— Сто сорок один!

— Ещё один, — сказал Виктор с волокуши. — И перевал.

Он закрыл глаза снова. Кесса видела, как его рука медленно поднялась к нагрудному карману. Потом опустилась. Потом поднялась снова — и вытащила пузырёк.

Последние две таблетки он положил под язык обе сразу.

Сто сороковой пикет они нашли через полчаса. Он стоял на самой седловине, на голом, выметенном ветром гребне, где снег не держался и земля была видна. Здесь дуло так, что невозможно было стоять. Кесса упала на колени, прикрывая Виктора собой. Рядом рухнул Тим. Сзади — Марго и Дуэйн, вцепившиеся друг в друга.

И вдруг — ветер разорвал облако.

Всего на несколько секунд. На полминуты, может быть. Туман разошёлся, как занавес, и внизу, по ту сторону перевала, открылась долина. Широкая, белая, с тёмной лентой реки посредине. И у реки, на плоской террасе, — прямая светлая полоса. Длинная, ровная, без деревьев. Полоса. А рядом с ней — тёмные прямоугольники. Постройки. Крыши.

— Кеттл, — прошептал Виктор. — Площадка Кеттл.

Облако сомкнулось. Долина исчезла. Но они видели её. Все пятеро.

Спуск был другим. Тяжело, страшно, медленно — но вниз. Каждый шаг приближал. Туман редел, ветер слабел, пикеты снова появились — сто тридцать восемь, сто тридцать шесть, — и Тим больше не разгребал снег, а шёл впереди в полный рост, выкрикивая номера охрипшим голосом. Кесса тянула волокушу, не чувствуя больше ни ребра, ни плеч, ни ног. Только лямку. Только вес. Только — вниз.

Площадку Кеттл они увидели по-настоящему в сумерках.

Полоса была длинной, почти две тысячи футов, заросшей по краям молодым ивняком, но посредине ещё ровной, гравийной, почти чистой. У её конца стоял полуразвалившийся полукруглый ангар из гофрированного железа, с проржавевшей крышей и одной уцелевшей стеной. Рядом — два бревенчатых сарая, почерневших от времени. На одном висела доска с полустёртой надписью: «NORTH RANGE EXPLORATION — KETTLE CAMP — 1974».

Они вползли в ангар в темноте. Там было сухо. Там не было ветра. Там, в углу, под ржавым железом, лежала куча старых досок — сухих, серых, пролежавших пятьдесят лет. Огонь занялся с первой спички.

Кесса сидела у огня и смотрела на Виктора. Он лежал на волокуше, укрытый, и дышал — медленно, редко, с хрипом. Живой. Тим сидел рядом с ним и держал его за руку. Руки у мальчишки были красными, распухшими, в ссадинах от камней. Марго, не спрашивая, мазала их чем-то из аптечки. Дуэйн лежал у стены, с ногой на рюкзаке, и смотрел в огонь.

— Он пустой, — сказала Марго тихо, кивнув на пузырёк, который лежал рядом с Виктором.

— Я знаю, — сказала Кесса.

Она достала из рюкзака последний фальшфейер. Положила его рядом с огнём. Потом посмотрела на Дуэйна. Он полез в карман куртки и достал свой — тот, что взял ночью, уходя. Положил рядом.

Два.

Еды не осталось. Ни крошки. Последний сухарь Марго разделила на пятерых час назад, на спуске, прямо на ходу.

Кесса вышла из ангара. Облака над долиной разошлись. Небо было чистым, чёрным, и в нём горели звёзды — огромные, неподвижные. Над северным хребтом шевельнулась зелёная полоса. Потом вторая.

Кесса стояла на краю старой полосы и смотрела на небо. Где-то там, на западе, за горизонтом, проходил воздушный коридор. Где-то там были люди, которые искали — или уже перестали искать — «Старую Мэй».

Завтра, подумала она. Если они летают — завтра. Если нет — не будет никакого завтра.

Она вернулась к огню. Легла рядом с остальными. И впервые за одиннадцать дней уснула сразу, как только закрыла глаза.