Он знает дорогу

Человеку, которому страшно, нужен не путь. Ему нужен тот, кто скажет, что знает путь. Разница между этими двумя вещами на Севере измеряется в милях, а иногда в жизнях, но в первые часы после беды её не видит никто. Её видят потом — те, кто дошёл.

К полудню ветер переменился. Он пришёл с верховьев, сырой и тяжёлый, и принёс с собой запах снега, который ещё не выпал. Облака сели на хребет плотно, как крышка на кастрюлю. Кесса собрала всех у костра. Рюкзаки стояли рядом, уложенные: она велела собраться, какое бы решение ни приняли, потому что сборы — это работа, а работа держит людей лучше любых слов.

— Решаем сейчас, — сказала она. — Остаёмся или идём. Если идём — куда.

— Я знаю эту реку, — сказал Дуэйн.

Он сказал это не сразу, не в первую секунду. Он сказал это после того, как все замолчали и тишина стала такой, что в ней было слышно, как трещит плавник в костре. Будто ждал момента. Будто долго примеривался.

— Я утром прошёл вниз по косе, до поворота, — продолжил он, и голос его с каждым словом становился твёрже, словно он сам убеждался в том, что говорит. — Там на том берегу скала. Красная, слоями, как пирог. Я её помню. Это Фокс-Ривер. Я ходил по ней с клиентами, два сезона подряд. Если спуститься вниз по течению миль на тридцать, будет хижина старого Пайка. Там траппер жил, до сих пор туда охотники заходят. У хижины — зимняя полоса, на лыжах садятся. И рация. Старая, на аккумуляторе, но рабочая, я сам по ней вызывал борт.

Никто ничего не сказал. Кесса смотрела на него, Дуэйн смотрел в огонь.

— Тридцать миль, — сказал он. — Вниз по течению. По берегу. Ни одного перевала. Три дня, может четыре. А там крыша, печка и рация.

Тим поднял голову. Кесса увидела, как в его лице что-то зажглось — не надежда даже, а облегчение. То облегчение, которое чувствует ребёнок, когда в тёмной комнате включают свет, даже если свет тусклый.

— Хижина с печкой, — повторил он.

— И рация, — сказал Дуэйн.

— Ты уверен, что это Фокс-Ривер? — спросила Кесса.

— Уверен.

— На Фокс-Ривер, насколько я помню карту, нет ни одного притока с юга до самого устья. А здесь, — она указала вверх по течению, — в полумиле выше впадает ручей. Я видела его с воздуха.

Дуэйн пожал плечами.

— С воздуха всё видится иначе. Я по земле ходил.

Это была хорошая фраза. Кесса признала это про себя с досадой. Против такой фразы нечего сказать человеку, который сам не ходил по этой земле. А она не ходила. Она всю жизнь летала над ней.

— Мой план — на запад, — сказала она. — Через хребет, к заявленному коридору. Там будут искать. Это дальше и тяжелее, я не буду делать вид, что нет. Но там нас будут искать наверняка. А про хижину мы знаем только то, что говорит мистер Кэссиди.

— Вы мне не верите? — спросил Дуэйн.

— Я не знаю вас, — сказала Кесса. — Это не одно и то же.

Он покраснел. Кровь бросилась ему в лицо сразу, пятнами, как у мальчишки.

— А я вас знаю, по-вашему? — сказал он громче. — Вы нас посадили посреди нигде, а теперь хотите повести через горы в снегопад. На девять дней еды. Потому что вам кажется, что нас будут искать за горой. А мне не кажется. Я знаю, куда идти.

Кесса ничего не ответила. Она не хотела спорить на глазах у всех: пилот, который спорит с пассажиром, перестаёт быть пилотом.

— Мисс Дэлримпл? — сказала она.

Марго сидела, положив папку на колени, и смотрела не на Кессу и не на Дуэйна, а куда-то между ними. Кесса знала этот взгляд. Так смотрят бухгалтеры на две сметы, в каждой из которых есть ошибка, и прикидывают, какая обойдётся дешевле.

— Я считаю, что оставаться у самолёта правильнее, — сказала Марго. — Я так считала утром и так считаю сейчас. Но если выбирать между хребтом, за которым неизвестно что, и хижиной с рацией, до которой идти вниз по реке, — я выбираю хижину. — Она посмотрела на Кессу прямо. — У вас есть что-то, кроме ощущения, мисс Мёрфи? Что-то, что вы можете показать?

У Кессы было. Во внутреннем кармане, сложенное вчетверо. И в оранжевой коробке под приборной доской. Она подумала о том, чтобы достать листок сейчас — и показать им второй столбик. Восемнадцать дней. Она подумала о том, что сделает эта цифра, произнесённая у костра, вот сейчас, когда облака лежат на хребте, как крышка на кастрюле.

— Нет, — сказала она. — Ничего, кроме опыта.

Марго кивнула, будто услышала именно то, что ожидала.

— Тим?

Мальчишка смотрел на Дуэйна. Потом на Кессу. Потом опустил глаза.

— Я… — Он сглотнул. — Вниз по реке ведь легче? Там не надо в горы.

— Легче, — сказала Кесса. Врать ему она не стала.

— Тогда вниз, — сказал Тим тихо и покраснел.

Остался Виктор.

Старик сидел на корточках у воды, спиной к костру. Когда Кесса окликнула его, он поднялся не сразу, медленно, опираясь рукой о колено. В руке у него был камешек. Он разглядывал его через лупу — красноватый, слоистый, похожий на кусок той самой скалы, о которой говорил Дуэйн.

— Мистер Хейл, — сказала Кесса. — Ваше мнение.

Виктор долго молчал. Он смотрел на камень, потом на реку, потом — коротко — на Дуэйна. Кесса видела: он что-то знает. Или думает, что знает. Слова стояли у него за зубами, и он не пускал их наружу.

— Я не могу сказать наверняка, — произнёс он наконец. — Я не хочу, чтобы люди пошли туда или сюда из-за того, что сказал старик, который здесь не был сорок лет. Решайте без меня.

— Три к одному, — сказал Дуэйн. Он не торжествовал. Он просто подвёл итог, и в голосе у него было что-то похожее на облегчение, будто и ему нужно было, чтобы кто-то поверил.

Кесса посмотрела на хребет. На облако на нём. На реку, которая текла от них на северо-восток — ровно туда, где их точно никто не станет искать. Всё в ней, каждая мысль, каждое чутьё, выработанное десятью годами над этой землёй, говорило «нет».

Но она знала и другое. Пилот может посадить самолёт против воли пассажиров. Вести людей по земле против их воли нельзя. Человек, которого тащат, идёт вдвое медленнее и на третий день садится в снег. Ей нужно было, чтобы они шли. Сами. Своими ногами. Хоть куда-нибудь.

— Хорошо, — сказала она. — Идём вниз по реке. До хижины. Кэссиди ведёт. Я замыкаю. Если через три дня хижины не будет — решаем заново. Все согласны?

Все были согласны. Дуэйн кивнул широко, по-хозяйски, и вдруг улыбнулся — впервые со вчерашнего утра, открыто, почти по-детски.

— Будет, — сказал он. — Вот увидите.

Перед уходом Кесса сделала то, что должен сделать любой, кто уходит от упавшего самолёта. Внутри, на приборной доске, она написала несмываемым маркером крупными буквами: «Пятеро живы. Ушли вниз по реке к хижине Пайка. 28 сентября, 13:00». Дату она посмотрела в журнале. Внизу подписалась. Потом вышла и вместе с Тимом выложила на гальке из светлых камней большую стрелу, указывающую вниз по течению, и рядом — букву «V»: на языке спасателей — «нужна помощь». Тим таскал камни молча и старательно, выравнивая края стрелы так, будто её будут оценивать. Кесса не стала говорить ему, что её вряд ли кто-нибудь увидит.

Последним она сняла с «Старой Мэй» кусок оранжевой ткани от чехла и привязала его на длинную жердь, воткнутую между камнями. Флажок повис в сыром воздухе, не шевелясь. Кесса отступила и посмотрела на то, что осталось от её самолёта. Нос, кабина, одно крыло. Хвост на перекате, в двухстах ярдах, уже покрытый снегом.

— Прости, старушка, — сказала она тихо.

Они вышли в час с небольшим. Дуэйн шагал первым, широко, уверенно, с рюкзаком, в котором лежала половина общих консервов, — он сам вызвался нести больше всех. За ним шёл Тим, за Тимом Марго, за Марго Виктор. Кесса замыкала.

Берег был трудным с первых шагов. Галька сменялась валунами, валуны — зарослями ивняка, в которых ноги путались, как в сетях, ивняк — мокрым мхом, в который нога уходила по щиколотку. Через полчаса у Марго на лбу выступил пот. Через час Тим начал спотыкаться. Но они шли. И каждый раз, когда кто-то останавливался, Дуэйн оборачивался и говорил что-нибудь громкое и бодрое: «Ещё немного», «Вон за тем мысом будет полегче», «Я здесь с клиентами по сорок фунтов на спине таскал».

У первого поворота реки он остановился и указал вперёд, на лысый холм над излучиной.

— Видите? — сказал он. — Тот холм. За ним река уходит влево, к скалам. Я же говорил.

Они обогнули мыс. За холмом река действительно уходила влево. Тим оглянулся на Кессу, и на лице у него было написано: вот видишь.

Кесса ничего не сказала. Любая река за любым холмом уходит куда-нибудь — влево или вправо. Это ничего не доказывало. Но она видела, как изменилась походка у Тима, как Марго выпрямила спину, и поняла: сейчас это доказывает всё, что нужно.

На привале, пока остальные жевали по одному сухарю, Виктор отошёл к воде. Кесса видела, как он зачерпнул горсть песка у кромки, долго рассматривал его на ладони, потом бросил обратно. Потом поднял голову и долго смотрел на скалы на том берегу — красные, слоистые, как пирог.

Лицо у старика было такое, какое бывает у врача, который увидел на снимке то, что не хотел увидеть, и ещё не решил, говорить ли об этом пациенту.