Фотография без пары

В понедельник утром Кэтрин позвонила в офис и попросила неделю отпуска за свой счёт. Начальник, мистер Голдинг, сказал: «Конечно, Кэтрин, берите сколько нужно», — таким тоном, будто она сообщила, что у неё наконец появилась личная жизнь. За двенадцать лет она не взяла ни одного дня вне графика.

Найджел позвонил в мастерскую. Флоренс никому не звонила.

Голубая открытка лежала теперь во внутреннем кармане её сумки, завёрнутая в салфетку. Ночью Кэтрин дважды её проверяла.

В десять в дверь позвонила миссис Эббот — восьмидесятилетняя, крошечная, с банкой домашнего сливового джема, которую она держала перед собой, как удостоверение.

— Я ненадолго, — сказала она и пробыла час.

Миссис Эббот рассказывала о маме так, будто та вышла в магазин и вот-вот вернётся: как Маргарет подрезала розы на рассвете, чтобы никто не видел, как она с ними разговаривает.

— И каждый год в марте она ездила в Норидж, — сказала миссис Эббот. — На два дня. Говорила — к подруге. Я спрашивала, что за подруга, а она улыбалась и отвечала: «Старая, Дот. Очень старая».

Кэтрин почувствовала, как Найджел под столом легонько толкнул её ногой.

— А этой весной, — продолжила соседка, понизив голос, — к ней часто наведывался этот Пирс. Риелтор. Я однажды видела, как она после его визита сидела на скамейке в саду и плакала. Маргарет никогда не плакала при людях. Никогда.

— Миссис Эббот, — осторожно спросила Кэтрин, — у вас есть ключ от нашего дома?

— Был. Маргарет дала мне запасной лет пять назад, на всякий случай. — Старушка вдруг смутилась. — Но весной я отдала его мистеру Пирсу. Он сказал, что Маргарет разрешила — нужно было что-то оценить в доме, пока она у врача. Обещал вернуть. Видно, забыл.

Когда миссис Эббот ушла, все долго молчали.

— Вызову слесаря, — сказал наконец Найджел. — Сегодня же поменяю замки.

— А полиция? — спросила Флоренс.

— С чем? — Кэтрин покачала головой. — Нам нужно больше.

Флоренс пошла наверх разбирать мамину спальню. Кэтрин осталась над списками и пересчитывала уже пересчитанное, потому что только так у неё переставали дрожать руки.

Флоренс позвала её через сорок минут. Негромко. Именно поэтому Кэтрин поднялась сразу.

Сестра сидела на маминой кровати. Рядом лежала старая Библия в чёрном переплёте — мамина, с конфирмации, — а на коленях у Флоренс была фотография.

— Она лежала между страницами, — сказала Флоренс. — Псалом сто тридцать восьмой.

Кэтрин села рядом.

Чёрно-белое фото с белой зубчатой рамкой, какой обрезали снимки в семидесятых. На нём — девушка лет девятнадцати, в больничной рубашке, с длинными светлыми волосами, спутанными на подушке. Она не смотрела в камеру. Она смотрела на младенца у себя на руках — маленького, сморщенного, завёрнутого в пелёнку с вышитым уголком.

Кэтрин знала это лицо. Знала каждую его черту, хотя никогда не видела его таким молодым и таким беззащитным.

— Это мама, — сказала она.

— Переверни.

На обороте маминым почерком — ещё не твёрдым, ещё круглым, девичьим — было написано:

«Томас. 14 марта 1974 г. Прости меня».

А ниже — штамп фотоателье: «Бартли и сын, Норидж».

Кэтрин смотрела на эти три строки, пока они не расплылись.

— Мама вышла за папу в семьдесят девятом, — тихо сказала Флоренс. — Ты родилась в восемьдесят втором. Это… это за пять лет до свадьбы, Кэт.

— Я умею считать.

Флоренс не обиделась. Просто взяла её за руку.

— Альбом за семьдесят третий — семьдесят пятый, — сказала Флоренс. — Его нет, потому что она не могла хранить его вместе с остальными. Потому что в тех годах был он.

— Мы не знаем, что это значит, — сказала Кэтрин. — Может, это ребёнок подруги. Может…

— Кэт. «Прости меня».

Кэтрин замолчала.

Внизу Найджел разговаривал со слесарем. Кэтрин подумала, что, когда он увидит фото, оно станет правдой для троих. И пути назад не будет.

— Покажи ему сама, — сказала она. — Я сейчас.

Флоренс ушла. Кэтрин осталась на маминой кровати, которая всё ещё пахла её кремом для рук.

Она достала из сумки салфетку, развернула и положила рядом две вещи: больничное фото и голубую открытку из Нориджа.

«Вы сделали свой выбор давно».

Теперь она понимала, какой выбор. Девятнадцатилетняя девушка в больничной рубашке, которая не смотрит в камеру, потому что не может оторвать глаз от ребёнка, которого у неё вот-вот заберут. Или которого она вот-вот отдаст сама. Кэтрин не знала, что из этого хуже.

Всю жизнь она была старшей. Старшей сестрой, старшим ребёнком, той, кто отвечает, кто звонит каждое воскресенье в девять, кто составляет списки, кто первым снимает пальто с крючка. Это было не просто место в семье. Это было то, кем она была.

А теперь на маминой кровати лежало фото мужчины, который родился на восемь лет раньше неё.

Кэтрин Харлоу никогда не была старшей.

Она долго сидела, держа открытку, и впервые в жизни не знала, в какую колонку её записать.