Потайная лестница

Кора не пошла одна. Она постучалась к Виктору в половине третьего ночи, и он открыл сразу — одетый, небритый, с воспалёнными глазами человека, который тоже не мог уснуть.

— Мне нужна твоя помощь, — сказала она. — И твоё молчание.

Виктор посмотрел на неё долгим взглядом. Потом взял с тумбочки фонарик, сунул в карман пиджака ещё один — запасной — и вышел в коридор, ни о чём не спрашивая.

— Впервые в жизни у меня просят молчания, а не денег, — прошептал он, когда они поднимались по башне. — Я почти растроган.

Шестьдесят две ступени. Выломанная дверь кабинета, прислонённая к косяку. Холодная тёмная комната, пахнувшая погасшим камином и сырой бумагой. Кора подошла к дубовым панелям справа от камина и посветила фонариком.

Четвёртый ряд. Третья складка снизу. Она была чуть светлее остальных — Кора видела это теперь, когда знала, куда смотреть: воск здесь стёрся почти до дерева. Она положила на неё большой палец, нажала — и почувствовала, как под деревом что-то едва-едва поддалось, будто клавиша старого рояля. Потом, не отпуская, подхватила панель снизу другой рукой и потянула вверх.

Панель подалась. Тяжело, с тихим сухим скрежетом, — поползла вверх сантиметр за сантиметром, как подъёмное окно, и за ней открылась чёрная вертикальная щель шириной в плечи. Оттуда дохнуло холодом, запахом камня, сырой земли и — Кора вдохнула глубже — воска. Старого церковного воска.

Виктор тихо выругался.

— Сорок семь лет, — прошептал он. — Сорок семь лет я знаю этот дом и ничего не знал.

— Этому ходу двести лет, — сказала Кора. — И никто не знал. Почти никто.

Она посветила внутрь. Каменные ступени — узкие, крутые, без перил — уходили вниз, закручиваясь по дуге в толще стены. На первой же ступени, в слое серой пыли, лежал свежий отпечаток: большая подошва с круглыми точками гвоздей.

Кора шагнула внутрь первой.

Лестница была такой узкой, что приходилось идти боком, прижимаясь плечом к стене. Камень был влажный и холодный, как рыбья кожа. Кора считала ступени — она просто не могла иначе. Двадцать. Тридцать. Где-то на сороковой стена справа перестала быть гладкой, и под пальцами появились выступы — узкие щели, прорезанные в камне. Кора посветила. Сквозь щель она увидела темноту, а в темноте — ровный ряд бутылок на стеллажах. Винный погреб. Они были уже на уровне погреба, а лестница уходила дальше вниз.

На пятидесятой ступени они нашли первую вещь.

Небольшая прямоугольная площадка, где лестница на миг выравнивалась, чтобы снова пойти вниз. И на ней, аккуратно поставленные в ряд, — два больших старых башмака с толстыми подошвами, облепленными серой глиной. Башмаки старого Харриса.

Рядом лежал потёртый кожаный портфель с распоротой подкладкой, пустой. И небольшая чёрная коробочка с двумя проводами, торчавшими из неё, как усики насекомого.

— Аккумулятор от рации, — сказал Виктор. Голос у него был хриплым. — И портфель Пембертона. То есть тот, кто ударил Пембертона… ходит здесь. То есть он… — Он замолчал.

— Он живёт в доме, — тихо закончила Кора. — Он спит в нашем крыле. Завтракает с нами. Он — один из нас, Виктор.

Она взяла в перчатке один башмак, повернула подошвой к свету фонаря. Глина была сухая, светло-серая, известковая — та же, что на ковре в кабинете. Она осторожно поставила башмак на место.

— Ничего не трогаем. Пусть полиция найдёт всё как есть.

Они спускались дальше. Двадцать четыре ступени — и лестница вывела в небольшое сводчатое помещение, круглую камеру под самой башней, с низким потолком, по которому стекали капли. Отсюда вели два прохода. Один, слева, — низкая арка, заложенная кирпичом. Кирпич был старый, но раствор в одном месте крошился, будто его ковыряли. Справа — длинный узкий коридор, уходивший в темноту, с мокрым полом, по которому полз тонкий ручеёк воды.

— Сто сорок семь шагов, — сказала Кора.

— Что?

— До часовни. Сто сорок семь шагов.

Виктор посмотрел на неё так, будто хотел спросить, откуда она знает. Не спросил.

Они шли по коридору. Потолок был таким низким, что Виктор шёл согнувшись. Стены — из грубого, едва обтёсанного камня, местами покрытого белым налётом соли. Дважды они проходили мимо ниш в стенах, где стояли огарки свечей — старые, потрескавшиеся, в паутине. Но на полу, в полосе сырой глины вдоль ручейка, были свежие следы. Много следов. Кто-то ходил здесь туда-сюда — часто, недавно.

И ещё один след. Широкий, размазанный, будто что-то тяжёлое волокли по земле. Он шёл от камеры под башней — вперёд, к часовне.

Кора почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она шла дальше, считая шаги. Шестьдесят. Семьдесят. Девяносто. Сто пятнадцать.

На сто двадцать восьмом шаге коридор упёрся в дверь.

Массивную, дубовую, почерневшую от сырости и времени, с широкими железными полосами наискосок и большой замочной скважиной. Дверь была стара, как сам ход. Но петли были смазаны — на ржавом железе блестели свежие капли масла. А под дверью, в узкой щели над каменным порогом, лежала полоска света.

Тусклого, желтоватого, дрожащего света. Света свечи.

Кора замерла. Виктор рядом тоже.

Там, за дверью, горела свеча.

Кора осторожно, очень осторожно прижалась ухом к мокрому дереву. Тишина. Только капли воды где-то позади, в коридоре. И собственное сердце, колотившееся так, что, казалось, его должны слышать по ту сторону.

А потом — еле слышно, так тихо, что она не была уверена, не почудилось ли, — кто-то кашлянул. Сухо, хрипло, по-стариковски.

— Дядя, — выдохнула она прежде, чем успела подумать. — Дядя Эдмунд!

Свет под дверью погас. Сразу — будто свечу задули.

И наступила тишина — другая, не пустая, а наполненная. Тишина, в которой кто-то затаил дыхание.

— Дядя! — Кора ударила кулаком в дверь. — Дядя, это я, Кора! Вы меня слышите?

Ничего.

Виктор отодвинул её плечом и дёрнул за кольцо. Дверь не шелохнулась. Он наваливался на неё всем телом, бил плечом, ногой — старый дуб лишь глухо отзывался, как колокол под водой. Он выхватил из кармана нож — маленький, складной, с перламутровой ручкой — и попытался поддеть замок. Лезвие сломалось с тонким звоном.

— Топор, — задыхаясь, сказал он. — В дровяном сарае есть топор. Я принесу.

— Виктор, подожди…

— Он там, Кора! Ты слышала! Он там!

— Я слышала, что там кто-то есть! — Она схватила его за руку. — Кто-то, кто только что задул свечу, услышав наши голоса. Кто-то, кто знает, что мы здесь. Если ты сейчас начнёшь рубить эту дверь, то будешь рубить её час. Может, два. Это дуб, окованный железом. А у того, кто за ней, будут эти два часа, чтобы…

Она не договорила. Виктор тоже понял.

Они стояли в темноте перед дверью, и Кора чувствовала, как дрожит его рука в её руке.

— Может, это не он кашлянул, — тихо сказала она. — Может, это тот, другой. Тот, у кого ключ. А может, там оба. Мы не знаем. Мы ничего не знаем, Виктор, — ни сколько там людей, ни есть ли у кого-то из них нож, ни что будет с дядей, если мы начнём ломиться. Нам нужен ключ. Или другой вход. Тот, которым ходит он.

— С чего ты взяла, что есть другой вход?

— С того, что тот, кто ходит сюда каждый день, не ходит через башню. Лестница слишком узкая. И через кабинет слишком заметно — мы же там постоянно. — Она подумала о заложенной кирпичом арке в камере под башней. О крошащемся растворе. О щелях на уровне погреба. — Он ходит откуда-то из дома. Откуда-то снизу.

Виктор со стоном прислонился лбом к мокрому дубу.

— Папа, — сказал он в дверь, тихо, как ребёнок. — Папа, мы придём. Слышишь? Мы за тобой придём.

Дверь молчала.

Они возвращались молча. Сто двадцать восемь шагов назад. Семьдесят четыре ступени вверх. Башмаки Харриса на площадке, пустой портфель, аккумулятор с проводами-усиками — всё стояло на своих местах. Когда они выбрались в кабинет, сквозь единственное окно башни уже пробивалась серая предрассветная муть.

И снег за окном — Кора заметила это не сразу — больше не летел. Он падал медленно, редко, крупными ленивыми хлопьями. Ветер стих.

— Буря кончилась, — сказал Виктор, глядя в окно. Его лицо в сером свете было старым и чужим. — К вечеру, наверное, расчистят дорогу. Приедет полиция.

— Да, — сказала Кора.

Она опустила панель на место. Та села в пазы с тихим щелчком, и стена снова стала просто стеной — старой копией тюдоровской резьбы, которая ничего не скрывала.

— И тот, кто там, внизу, тоже это знает, — добавила она.

Они посмотрели друг на друга.

Тот, у кого был ключ, знал, что время вышло. Знал, что его ищут. Знал, что кто-то стоял за дверью и звал Эдмунда по имени.

А человек, у которого кончилось время, — Кора знала это по опыту, по сотням старых вещей, рассыпавшихся у неё на столе от одного неосторожного движения, — человек, у которого кончилось время, делает то, чего ни за что не сделал бы раньше.