Беатрис

Беатрис Торнвик не спала уже третью ночь подряд, но это её не беспокоило. Старики вообще мало спят. Сон — роскошь для тех, у кого впереди ещё много дней и кто может позволить себе тратить ночи на забытьё.

Она сидела у себя в комнате, в кресле у окна, закутавшись в мамину кашемировую шаль, побитую молью по краям, и смотрела на снег. Тот же снег, что и шестьдесят пять лет назад. Тот же дом. Та же башня, чёрная на фоне серого неба. Изменилась только она сама — и то не так сильно, как ей хотелось бы.

Внизу, в синей комнате, спал Артур Пембертон с забинтованной головой. Миссис Дойл промыла рану, Кора наложила повязку — у девочки оказались твёрдые, спокойные руки, — и старый дурак, лёжа на подушках, всё трогал пальцем карман своего пиджака, висевшего рядом на спинке стула. Беатрис видела этот жест. Она ничего не сказала.

Она вообще давно научилась ничего не говорить.

Ей было семнадцать, и его звали Томас.

Он работал на конюшне — кудрявый, загорелый, с большими руками и смехом, от которого Беатрис становилась лёгкой, как пух. Он знал имена всех лошадей и всех птиц на пустошах. Он учил её свистеть в травинку и ловить форель руками. И он знал о старой башне то, чего не знал никто из Торнвиков, — потому что его дед, тоже конюх, рассказал ему историю, которую в семье считали сказкой.

Прапрадед Беатрис, Александр Торнвик, привёз в имение молодую жену-итальянку, которая не хотела за него выходить. Он держал её в башне, чтобы она не сбежала. А она — умная, терпеливая, отчаянная — два года подкупала каменщиков, чинивших башню после пожара, и те сделали для неё ход в толще стены. Узкая лестница вниз, к старым подвалам, а оттуда — подземный коридор к часовне, где служил священник, согласившийся помочь ей бежать. Бежать она так и не успела — умерла от лихорадки на третью зиму. Но ход остался. А каменщики, которые его строили, молчали до самой смерти, потому что за молчание им хорошо заплатили.

Томас показал его Беатрис в мае. Нажать на третью складку снизу в четвёртом ряду справа от камина и одновременно поднять панель вверх, как оконную раму. Панель отходила с тихим скрипом, и за ней открывалась чёрная щель, откуда пахло холодным камнем и вечностью.

Всё то лето они встречались в часовне. Беатрис спускалась из башни, которой тогда ещё никто не пользовался, потому что отец держал кабинет внизу, — и шла под землёй со свечой в руке, считая шаги. Сто сорок семь. Она до сих пор помнила. Сто сорок семь шагов до счастья.

А в сентябре она поняла, что беременна.

Отец не кричал. Отец вообще никогда не кричал — Эдмунд унаследовал это от него, как и прозрачные серые глаза. Он просто посмотрел на неё так, будто она была испорченной вещью, которую придётся списать, и сказал: «Томас уедет сегодня. Ты уедешь завтра. В Уитби есть приличный дом для девушек в твоём положении. Там обо всём позаботятся. Когда вернёшься, мы больше никогда об этом не заговорим».

Томаса она больше не видела. Позже узнала, что он уехал в Канаду. Может быть, жив до сих пор. Может быть, нет. Она никогда не искала.

Девочка родилась в марте, ночью, в маленькой белой комнате с железной кроватью и распятием над дверью. Монахиня, принимавшая роды, дала подержать её три дня. Три дня Беатрис не спала, глядя на крошечное красное личико, на кулачки, на влажные тёмные кудряшки — кудри Томаса. На третий день вечером она написала ей письмо. Единственное в жизни письмо, в котором не солгала ни словом.

Она назвала дочь Хелен. Никто, кроме неё, не знал этого имени. Утром ребёнка забрали. Письмо Беатрис отдала монахине с просьбой передать приёмным родителям, когда девочка подрастёт.

Монахиня пообещала. А через неделю, когда Беатрис вернулась домой, мать встретила её на пороге, обняла — крепко, как никогда раньше, — и не сказала ни слова. Лишь потом, много лет спустя, Беатрис поняла, что монахиня передала письмо не приёмным родителям. Она передала его матери. И мать не сожгла его — нет, мать была слишком сентиментальна, чтобы жечь, и слишком труслива, чтобы отдать. Она просто аккуратно, по линейке, оторвала подпись и похоронила письмо в бумагах. Там, где никому и в голову не придёт искать.

Никому — кроме парня, который шесть недель сидит в архиве и перебирает каждый лист.

Эдмунду тогда было пятнадцать. Он нашёл сестру в оранжерее на следующий день после её возвращения — она сидела среди горшков с геранью и не могла плакать, потому что слёз уже не осталось. Он сел рядом, неуклюжий, узкоплечий подросток, и долго молчал. А потом сказал: «Я найду её, Би. Когда вырасту. Обещаю».

Беатрис не поверила. Кто верит пятнадцатилетним?

Он сдержал слово. Через двадцать семь лет. Нанял частного детектива, нашёл Хелен Восс в Скарборо и взял на работу — просто, без объяснений, личной помощницей, чтобы быть рядом, присматривать, помогать незаметно. И пришёл к сестре с фотографией.

«У неё твои руки, Би. И его волосы. Хочешь её увидеть?»

Беатрис не захотела. Она сказала «нет» и потом говорила «нет» девять лет подряд — каждый раз, когда Эдмунд осторожно спрашивал снова. Потому что боялась. Потому что не знала, что скажет женщине, которую отдала. Потому что стыда, как и снега на этих пустошах, за шестьдесят лет так и не убавилось. Она взяла с брата слово никому ничего не говорить — ни семье, ни Хелен. Никому. Никогда.

А потом Хелен погибла на мокрой дороге под Гаррогейтом, и Эдмунд привёз домой девятилетнего мальчика с фотографией матери в рамке из ракушек. Мальчика с кудрями Томаса. И Беатрис поняла, что опоздала навсегда.

Она смотрела, как он растёт. Двадцать девять лет она смотрела — через стол, через комнату, через годы. Она никогда не позволяла себе быть к нему ближе, чем к остальным. Холодная старая тётка с острым языком. Такой она должна была быть. Такой он должен был её знать. Потому что стоило ей хоть раз коснуться его руки так, как хотелось, — и всё, что она держала в себе, прорвало бы, как плотину.

А Эдмунд молчал. Двадцать девять лет молчал, потому что она его попросила. Потому что Эдмунд — упрямый, жестокий, несправедливый, невыносимый Эдмунд — ни разу в жизни не нарушил обещания, данного сестре.

Беатрис поднялась с кресла. Колени, вопреки тому, что она всем рассказывала, не болели. Сорок лет она изображала немощную старуху, потому что немощных старух никто не спрашивает, где они были и что видели.

А она видела. Она видела лицо Джулиана сегодня в библиотеке, когда Артур говорил об исключённом наследнике. Спокойное, внимательное лицо. И пальцы, сжимавшие рукав свитера. Так сжимал пальцы Томас, когда её отец выходил на крыльцо. Так сжимала пальцы она сама, семнадцатилетняя, в отцовском кабинете, слушая приговор.

Она знала. Она знала с первого вечера, когда девочка Кора спускалась из башни, а в тени у лестницы кто-то стоял и отступил в темноту. Беатрис сидела тогда в гостиной у приоткрытой двери и видела, кто именно отступил.

Она знала — и молчала. Потому что это был её внук. Единственное, что осталось от Томаса и от маленькой красной девочки с влажными кудряшками. И если она скажет — его заберут. Как забрали ту девочку. Как забрали всё.

Но там, внизу, под камнем, был её брат. Восьмидесятилетний, с больным сердцем. Единственный на свете, кто сдержал данное ей слово.

Беатрис стояла посреди комнаты, обе ладони на серебряной лисьей голове трости, и понимала, что выбирать придётся между двумя людьми, которых она любит. И что бы она ни выбрала — одного из них она предаст.

Шестьдесят пять лет назад она выбрала молчание. И потеряла всё.

Она вышла в коридор. Дом спал — или притворялся спящим. Комната Коры была в конце галереи, у большого окна. Беатрис постучала — второй раз в жизни, пожалуй, она постучала в чью-то дверь, — и когда Кора, растрёпанная, в свитере поверх пижамы, открыла, старуха вошла и закрыла дверь за собой.

— Сядь, дитя. И слушай. Я скажу это один раз. Второй раз не повторю даже на смертном одре.

Кора села на кровать.

— Третья складка снизу, — сказала Беатрис. — Четвёртый ряд от камина, справа. Нажать большим пальцем и одновременно поднять всю панель вверх, как оконную раму. Не толкать. Поднять. Там лестница. Узкая, крутая, семьдесят четыре ступени вниз. Потом коридор. Сто сорок семь шагов — до часовни.

Кора смотрела на неё, не дыша.

— Откуда вы…

— Не спрашивай. — Голос Беатрис дрогнул — впервые за всё это время. — Не спрашивай меня, откуда я знаю. И не спрашивай, кто там ходит. Я не скажу. Я не могу. Просто… найди моего брата. И, Кора…

Она взялась за дверную ручку. Постояла, не оборачиваясь.

— Не ходи туда одна.