Второе завещание

Мистер Пембертон жил в синей гостевой комнате и за два дня успел превратить её в филиал своей конторы в Йорке. На туалетном столике, где когда-то стояли пудреницы бабушки Коры, лежали аккуратными стопками бумаги, скреплённые латунными зажимами. На спинке кресла висел запасной жилет. Даже подушки на кровати были сложены под прямым углом.

Портфель стоял у его ног. Кора ещё ни разу не видела, чтобы старик отходил от него дальше чем на шаг.

— Я уже сказал вашему кузену, мисс Эшворт, — произнёс Пембертон, когда Кора села напротив, — и скажу вам. Пока мой клиент считается живым…

— Он жив, — перебила Кора.

Адвокат замер с очками в руке.

— У вас… есть основания это утверждать?

— У меня есть основания думать, что он в доме. Или под ним. И что кто-то держит его там. — Она положила на стол блокнот, раскрытый на странице с линией, уходившей под землю. — Я не могу этого доказать. Пока. Но если я права, мистер Пембертон, то каждый час, который мы теряем, — это час, который он проводит в холоде, без лекарств, без… Ему восемьдесят. У него сердце.

Пембертон посмотрел на блокнот. Потом на неё. Его розовое лицо вдруг постарело лет на десять.

— Вы не понимаете, о чём просите. Адвокатская тайна…

— Она понимает, Артур, — раздался от двери сухой голос. — А вот ты, похоже, нет.

Би вошла без стука — она ни разу в жизни не стучала — и опустилась на край кровати, сложив обе руки на серебряной лисьей голове трости.

— Мы с тобой знакомы шестьдесят лет, — сказала она. — Ты был на моём первом балу. Ты наступил мне на ногу трижды и дважды извинился. Не заставляй меня рассказывать этому ребёнку, что было потом, в зимнем саду.

Пембертон покраснел так густо, что даже уши стали малиновыми.

— Беатрис…

— Мой брат исчез. Твой клиент, твой друг. А ты сидишь на своём портфеле, как курица на яйцах. Говори.

Долгая тишина. За окном ревел ветер. Потом старый адвокат вздохнул — так, словно выдыхал то, что держал в себе неделями.

— Двадцать шестого ноября, — сказал он, — Эдмунд подписал новое завещание. Я привозил его сюда, в Торнвик, и сам заверял. Он изменил… почти всё. Распределение долей в фирме, условия опеки, судьбу имения. Я не вправе раскрывать подробности до официального оглашения. Но одно скажу, потому что, вероятно, именно это имеет значение. — Он снял очки и принялся протирать их краем галстука, хотя они и так были чистыми. — Один из наследников, фигурировавших в прежнем завещании, исключён из нового полностью. Без единого пенни.

— Кто? — тихо спросила Кора.

— Этого я не скажу.

— Артур…

— Нет, Беатрис. — Впервые за всё время в голосе Пембертона прозвучала сталь. — Не скажу. И дело не только в тайне. К завещанию Эдмунд приложил запечатанное письмо. В нём он объясняет причины своего решения. И дал мне чёткую письменную инструкцию: если с ним что-то случится до официального оглашения — смерть, болезнь, исчезновение, что угодно, — я должен вскрыть это письмо только в присутствии полиции. Не семьи. Полиции.

Кора почувствовала, как холодеет кожа на руках.

— Он знал, — сказала она. — Он знал, что с ним может что-то случиться.

— Он подозревал, — поправил Пембертон. — На прошлой неделе он мне звонил. Говорил, что кто-то читает его бумаги. Что документы в кабинете лежат не в том порядке, в каком он их оставлял. Что из папки пропала страница, а потом вернулась — другая, похожая, но другая. Я советовал ему тогда же вызвать полицию. Он отказался. Сказал… — Старик запнулся.

— Что сказал?

— Сказал: «Я хочу дать этому человеку шанс прийти ко мне самому. Я соберу их всех, посмотрю в глаза и дам шанс. Если нет — тогда уж полиция». — Пембертон горько усмехнулся. — Шанс. Восьмидесятилетний дурак решил сыграть в благородство.

— В кабинете на столе лежала кожаная папка, — сказала Кора. — Он положил на неё руку, когда я была у него перед ужином. А после того как мы выломали дверь, папка оказалась пустой.

Пембертон кивнул так, будто ждал этого.

— Там был его экземпляр. Нового завещания. И, вероятно, ещё какие-то документы, о которых я не знаю. — Он посмотрел на Кору внимательно, по-адвокатски. — Вы понимаете, что это значит, мисс Эшворт?

Она понимала.

Тот, кто забрал Эдмунда, забрал и папку. Тот, кто забрал папку, прочёл завещание. И теперь знал, кто исключён. Знал — если не знал ещё раньше. Если не из-за этого всё и началось.

— Тот, кого исключили, — медленно сказала Кора, — больше всех был заинтересован в том, чтобы завещание не прочли.

— Или тот, — тихо произнесла Би, — кто боится, что в письме для полиции написано что-то похуже завещания.

Они обе посмотрели на Пембертона. Тот ничего не сказал. Лишь прижал локоть к боку — к внутреннему карману пиджака — жестом, которого, кажется, сам не заметил.

Кора заметила.

Вечером, вопреки просьбам Коры, Би настояла, чтобы Пембертон повторил всё перед семьёй.

— Они должны знать, — сказала она тоном, не допускавшим возражений. — Пусть тот, кто это сделал, знает, что мы знаем. Люди, которые боятся, совершают ошибки.

— Люди, которые боятся, совершают глупости, тётя Би. Опасные глупости.

— Тем лучше. Глупости заметнее ошибок.

Так что в девять вечера они снова собрались в библиотеке — все восемь, вместе с миссис Дойл, вставшей у двери со сложенными на фартуке руками. Мириам, бледная после вчерашнего, закутанная в плед, сидела у камина. Виктор — рядом, непривычно трезвый. Оливер — в углу, на подоконнике, подтянув колени к подбородку, как можно дальше от всех. Джулиан стоял у книжных полок, скрестив руки на груди.

Пембертон говорил сухо, коротко, как на судебном заседании. Новое завещание. Двадцать шестое ноября. Один наследник исключён полностью. Запечатанное письмо, которое будет вскрыто только в присутствии полиции.

Кора его не слушала. Она смотрела на лица.

Мириам закрыла глаза, и губы её беззвучно шевельнулись — «он знал» или что-то в этом роде. Виктор побледнел, потом покраснел, потом сжал кулаки и рассмеялся — коротко, зло: «Ну конечно. Угадайте, кого из нас вычеркнули». Оливер уставился в пол и дрожал — мелко, как от холода. Би смотрела на огонь. Миссис Дойл перекрестилась.

А Джулиан не шелохнулся вовсе. Он стоял у полок, скрестив руки, и лицо его было спокойным, сосредоточенным, внимательным, как у человека, слушающего лекцию на интересную тему. Лишь пальцы правой руки, лежавшие на левом предплечье, медленно сжимались — Кора видела, как под ними собирается в складки ткань свитера.

— Кто? — хрипло спросил Виктор. — Кто исключён, Пембертон?

— Я уже сказал, что не могу…

И тут погас свет.

Не мигнул, не дрогнул — погас сразу и полностью: люстра, торшеры, настольные лампы. Наступила такая темнота, какой Кора не знала даже в детстве, — густая, бархатная, абсолютная; лишь в камине тлели угли, бросая на пол тусклые красные пятна, которые ничего не освещали, а только делали темноту ещё чернее.

Кто-то вскрикнул — кажется, Мириам. Что-то упало — стеклянное, разбилось. Заскрипели кресла. Кто-то наступил Коре на ногу, кто-то толкнул её в плечо, раздались шаги — много шагов, в разные стороны.

— Всем стоять на месте! — это Виктор.

— Пробки! Щиток в коридоре у погреба! — это миссис Дойл.

А потом — глухой, тяжёлый звук. Звук падающего на пол тела. И стон.

— Я к щитку! — голос Джулиана, уже от двери, и его шаги, удаляющиеся по коридору. — Я знаю, где…

Кора бросилась туда, откуда донёсся стон, на ощупь, сбивая ногами что-то мягкое — плед? подушку? — и упала на колени рядом с кем-то, кто лежал на ковре. Её пальцы наткнулись на ткань, на пуговицы жилета, на что-то тёплое и липкое на виске.

— Мистер Пембертон!

Он застонал. Жив.

Прошла минута. Может, две. Потом у двери что-то щёлкнуло, и свет вспыхнул так же внезапно, как погас. Все в библиотеке застыли, щурясь, как пойманные с поличным.

Пембертон лежал на полу у своего кресла, и из рассечённого виска по щеке стекала красная струйка. Возле его головы валялась тяжёлая бронзовая статуэтка — сова, всю жизнь стоявшая на углу письменного стола. А у его ног, там, где весь вечер стоял неизменный кожаный портфель, было пусто.

Кора обвела глазами комнату. Мириам у камина — на ногах, с рукой у рта. Виктор — посреди комнаты, с осколками разбитого бокала под ботинками. Оливер — всё ещё на подоконнике, закрыв голову руками. Би — в своём кресле, неподвижная, с лицом каменной статуи. Миссис Дойл — у стены, прижавшись к книжному шкафу.

А в дверях стоял Джулиан — запыхавшийся, с фонариком в руке, с пылью на коленях.

— Кто-то вырубил главный рубильник, — сказал он. — Просто опустил рычаг. Я поднял. Что… Боже. Что здесь случилось?

— Портфель, — прохрипел Пембертон, пытаясь подняться. — Они забрали портфель…

— Лежите, — Кора прижала к его виску платок. — Не двигайтесь.

Старик схватил её за запястье. Его пальцы были слабыми и дрожащими, но в глазах, водянистых, испуганных, было что-то ещё. Что-то похожее на торжество.

— Мисс Эшворт, — прошептал он так тихо, что услышала только она, — письмо… письмо не в портфеле.

И едва заметно, одним пальцем, коснулся внутреннего кармана пиджака.