Приглашение, которого не ждали

Позже, когда на подъездной аллее имения Торнвик будут мигать синие огни, а незнакомые люди в мокрых куртках станут ходить по коридорам, где двести лет никто не повышал голоса, Кора Эшворт будет пытаться вспомнить, в какой именно момент ей следовало догадаться. И каждый раз будет возвращаться к письму.

Письмо пришло во вторник, между счётом за электричество и рекламой средства от жучка-древоточца, — в тяжёлом кремовом конверте с тиснёным гербом: три терновые ветви, сплетённые в корону. Кора узнала почерк раньше, чем герб. Высокие, острые, чуть наклонённые влево буквы, будто каждая шла против ветра. Десять лет она не видела этого почерка. Десять лет дядя Эдмунд не присылал ей даже рождественской открытки.

«Кора. Двадцатого декабря я собираю семью в Торнвике. Всех. Лично. Знаю, что не вправе ни о чём тебя просить, и всё же прошу: приезжай. В этом доме ты — единственная, чьим глазам я ещё верю. Э. Т.»

Она прочла его трижды, стоя в выстуженной мастерской между разобранным георгианским секретером и баночкой костного клея, остывавшего на плитке. Потом спрятала письмо в ящик. Потом достала снова.

«В этом доме». Не «в этой семье». В доме. Словно Торнвик был отдельным существом — со своими глазами, своей памятью и своими счетами к каждому, кто когда-либо переступал его порог.

Снег начался за Скиптоном. Сперва мягкий, почти рождественский: крупные медленные хлопья таяли на лобовом стекле старенького «вольво», едва коснувшись его. Но чем выше дорога взбиралась на пустоши, тем гуще и злее он становился. Вересковые холмы потеряли цвет, потом очертания, потом исчезли совсем, и остались лишь чёрные каменные ограды по обе стороны дороги, как швы на белом полотне. Навигатор в последний раз пискнул где-то возле Нетерби и замолчал, показывая машинку, плывущую по пустому серому полю.

Коре навигатор был не нужен. Она помнила эту дорогу так, как помнят старый шрам: не думая, пальцами. Поворот у развалившейся овчарни. Мост через ручей, который летом пересыхал, а зимой ревел. Долгий подъём через еловый пояс — и тогда, внезапно, как всегда, как в детстве, когда она прижималась носом к окну отцовской машины, — Торнвик.

Имение стояло на самом гребне холма, спиной к пустошам, будто не желало их видеть. Серый камень, почерневший от двух веков йоркширских дождей. Длинный фасад с высокими окнами, половина которых была темна. И башня — старая, старше остального дома, пристроенная кем-то из Торнвиков в те времена, когда ещё верили, что от мира можно отгородиться стенами. У башни было всего одно окно на третьем этаже, и оно светилось.

Кабинет дяди Эдмунда. Ну конечно.

Кора заглушила мотор и несколько секунд сидела неподвижно, слушая, как снег шуршит по крыше машины. Десять лет назад она уехала отсюда ночью, ни с кем не попрощавшись, с глазами, сухими от ярости, и пообещала себе, что больше никогда сюда не вернётся. Её мать тогда только что легла в землю на маленьком семейном кладбище за часовней. А в библиотеке были сказаны вещи, которых не берут назад.

Она вернулась. Потому что письмо было написано от руки. Потому что в нём было слово «прошу», которого Эдмунд Торнвик, насколько она знала, не произносил ни разу в жизни.

Дверь открыла миссис Дойл — постаревшая, округлившаяся, но с тем же туго закрученным узлом седых волос на затылке и теми же красными от работы руками.

— Мисс Кора, — сказала она, и на мгновение её лицо смягчилось. — Вы всё-таки приехали. А он говорил, что приедете. Я не верила.

— Я тоже, — призналась Кора.

В холле пахло так же: воск для паркета, дымок от камина, яблоки, хранившиеся где-то в кладовой, и ещё что-то — холодное, каменное, запах самого дома. Над лестницей висели всё те же портреты Торнвиков, суровых и бледных, и их глаза, как и тогда, следили за каждым входящим.

— Они все в гостиной, — понизила голос миссис Дойл. — Все шестеро… то есть пятеро, с вами — шестеро. И мистер Пембертон, адвокат, только что приехал, еле проскочил, говорят, дорогу уже заметает. Ужин в восемь. А хозяин наверху. Просил, как только вы приедете, чтобы поднялись к нему. Одна.

Последнее слово она произнесла так, будто оно было тяжёлым.

В гостиной было слишком тепло и слишком тихо — той тишиной, какая бывает, когда разговор оборвали на полуслове.

У камина, в кресле с высокой спинкой, сидела тётя Беатрис — Би, как называли её все, кто осмеливался. Ей было восемьдесят два, она была на два года старше брата и никогда не позволяла ему об этом забыть. Серебристые волосы, зачёсанные назад, трость с серебряным набалдашником в виде лисьей головы, взгляд, режущий, как стекло.

— Итак, блудная племянница, — произнесла она. — Ты похудела. И у тебя клей на манжете.

Кора машинально взглянула на рукав. Там и правда было сухое янтарное пятно.

— Добрый вечер, тётя Би.

— Добрым он станет, когда всё это кончится, — отрезала старуха.

Мириам поднялась с дивана с телефоном в руке — она всегда держалась за телефон, как за поручень. Дочь Эдмунда, пятьдесят два года, безупречное каре, безупречный тёмно-синий костюм, безупречно холодная щека для поцелуя.

— Кора. Как мило. Связи здесь нет совсем, ты знала? Отец, наверное, нарочно выбрал зиму.

— Отец всё делает нарочно, — отозвался от окна Виктор.

Он почти не изменился: тот же непринуждённый шарм, та же улыбка, от которой когда-то млела половина Лидса, тот же бокал в руке. Кора шагнула к нему, чтобы обнять, и её взгляд — взгляд реставратора, двенадцать лет учившегося замечать, что человек пытается скрыть, — сам собой скользнул вниз. Пиджак прекрасный, сшитый на заказ, дорогой. Но манжеты протёрлись до основы, а одна пуговица пришита ниткой другого оттенка. Неумело. Мужской рукой.

— Кузина, — Виктор поцеловал её в висок, и от него пахнуло виски. — Ты единственная, кто приехал не за деньгами. Это делает тебя самой подозрительной из всех нас.

— Папа, — простонал со ступеньки у книжного шкафа худой юноша в худи.

Оливер. Когда Кора видела его в последний раз, ему было двенадцать, и он показывал ей лягушку, пойманную у пруда. Теперь это был долговязый двадцатидвухлетний парень с наушниками на шее и глазами, нервно бегавшими от отца к двери и обратно.

— Привет, Олли.

— Привет, — буркнул он и покраснел.

А потом из глубины комнаты, из-за столика, заваленного папками, поднялся Джулиан — и Кора вдруг почувствовала, как что-то в груди разжимается.

Джулиан Восс не был Торнвиком по крови — так, во всяком случае, считали все. Его привезли в имение девятилетним, после того как его мать, секретарша Эдмунда, погибла в автокатастрофе на мокрой дороге под Гаррогейтом. Эдмунд, никогда не выказывавший нежности к собственным детям, забрал чужого мальчика к себе, оплатил ему школу и университет, и никто в семье так и не решился спросить почему. Для Коры-подростка Джулиан был единственным человеком в Торнвике, с которым можно было молчать.

— Кора.

Он обнял её бережно, как обнимают что-то хрупкое. Очки в тонкой оправе, седина на висках, которой раньше не было, усталые глаза.

— Ты работаешь? — кивнула она на папки.

— Архив, — улыбнулся он. — Эдмунд попросил меня разобрать семейные бумаги. Шесть недель сижу в пыли. Нашёл письмо одного прапрадеда другому с просьбой не продавать коня. Очень трогательно.

Он засмеялся, поправил очки, и Кора заметила его пальцы: подушечки большого и указательного были покрыты коричневатыми пятнами, въевшимися в кожу. Старые чернила, подумала она. От архивных бумаг. Хотя старые чернила, которые она знала, давно высохли и следов не оставляли.

Она не придала этому значения. Тогда — нет.

Лестница в башню была винтовая, каменная, стёртая посередине сотнями ног. Шестьдесят две ступени — Кора сосчитала их в детстве, когда впервые решилась подняться одна, и с тех пор считала каждый раз, не в силах остановиться. Второй этаж, с узкой бойницей, сквозь которую свистел ветер. Третий. Массивная дубовая дверь с коваными петлями, старинным замком и засовом, который можно было задвинуть только изнутри.

Она постучала.

— Открыто, — раздался голос, и её сердце вопреки всему сжалось.

Кабинет был таким, каким она его помнила: круглый, стены обшиты тёмным дубом с резьбой в виде складок полотна, книги от пола до потолка, огромный письменный стол, камин, в котором пылали поленья. И единственное окно, а за ним — снег и чернота пустошей, бесконечная, как море.

Эдмунд Торнвик стоял у окна. Он сильно постарел. Когда-то могучий, широкоплечий, теперь он казался высохшим, как ветка, из которой ушёл сок. Но когда он обернулся, глаза у него были прежние — светло-серые, прозрачные, безжалостные.

— Ты приехала.

— Вы попросили.

— Да, — он помолчал. — Мне следовало попросить о многом десять лет назад. О прощении, например. Боюсь, я до сих пор не научился, как это делается. Садись.

Она не села.

— Зачем я здесь, дядя?

Он подошёл к столу, положил ладонь на кожаную папку, лежавшую посередине, словно хотел убедиться, что она никуда не исчезла.

— Кто-то в этом доме мне лжёт, Кора. Давно и очень искусно.

— Кто?

— Если бы я был уверен, ты бы мне не понадобилась, — он поднял на неё глаза. — Ты всегда умела видеть, что под краской. Ещё девочкой. Помнишь тот комод в голубой спальне? Все считали его чиппендейлом, а ты, двенадцатилетняя, сказала, что ножки новые, потому что волокна не того цвета. Тогда я рассердился. А ты была права.

— Это было просто дерево.

— Всё — просто дерево, — сказал Эдмунд. — Пока не начнёшь смотреть внимательно.

Где-то внизу, глубоко в недрах дома, глухо отозвался гонг. Ужин.

Дядя взял её за запястье — пальцы у него были ледяные и неожиданно сильные.

— Слушай меня. Что бы ни случилось сегодня вечером — не дай им убедить тебя, что я ушёл сам.

— Что это значит?

Но он уже отпустил её руку, отвернулся к огню, и лицо его снова стало запертым, как дверь, от которой потерян ключ.

— Иди. Скажи им, что я спущусь через минуту. И, Кора… я рад, что ты здесь.

Она спускалась по башне, считая ступени. Шестьдесят две. Внизу, в холле, у подножия лестницы, в тени между двумя портретами, кто-то стоял — и отступил в темноту коридора, едва она появилась. Кора успела заметить только движение. Не лицо.

Я смотрю, как она спускается из башни, и думаю о том, что шесть недель — это очень долго, когда каждый день улыбаешься людям за завтраком. Шесть недель я считаю ступени, минуты, шаги. Шесть недель я изучаю этот дом так, как никто из них его не знает. И вот сегодня приехала она — единственная, кого невозможно было предугадать. Ничего. Снег идёт именно так, как надо. Дорогу заметёт к полуночи. А к десерту всё будет кончено.