Посуда в тишине

Колетт вернулась в седьмом часу, замёрзшая, с пакетом горячих каштанов из ларька у Нориджского рынка. Она не покупала каштаны двадцать лет. Увидела ларёк, почувствовала запах, вспомнила, что в детстве их покупал папа, каждую зиму, и что Беа всегда чистила каштаны для неё, потому что Колетт обжигала пальцы. Купила, не думая.

Беа была на кухне. Отец уже поужинал и дремал под радио. Беа мыла посуду.

Колетт положила каштаны на стол, сняла пальто. Посмотрела на сестру, на её спину, на её локти, двигающиеся над раковиной ровно и методично. Что-то было не так. Колетт не могла понять что.

Беа выключила воду. Вытерла руки. Взяла со стола сложенный вдвое лист и протянула Колетт, не глядя на неё. Потом взяла полотенце и повесила его на плечо. Потом открыла воду снова.

Колетт развернула лист.

Она читала долго. Девяносто пять тысяч. Право пожизненного проживания. «Холлоуэй Эстейтс Лимитед». Подпись с длинным хвостом у последней буквы. Колетт узнала этот хвост: она видела его на квитанциях за кровлю, которые Беа раскладывала перед ней на этом самом столе и от которых она тогда отмахнулась. Она читала и перечитывала, и внутри у неё медленно опускалось что-то тяжёлое, как опускается на дно брошенный камень.

Беа мыла тарелки. Колетт положила лист на стол. Потом подошла к раковине, сняла с крючка второе полотенце, мамино, в синюю клетку, и встала рядом.

Беа протянула ей мокрую тарелку. Колетт взяла, вытерла, поставила в сушилку. Беа протянула вторую.

Так они стояли. Кухня была узкая, и у раковины двоим было тесно: локоть Беа то и дело касался локтя Колетт. Никто не отодвинулся. Вода шумела. Тарелки кончились, начались чашки. Отцовская белая, «Лучшему в мире настройщику». Коричневый чайник. Кастрюля из-под супа. Сковородка, которую Беа тёрла особенно долго, хотя сковородка была почти чистая.

Рассказчик должен сказать, что это было первое, что они сделали вместе за одиннадцать лет. Не рядом, не по очереди, не по графику на холодильнике, а вместе. Одни семьи исцеляются речами. Эта, как потом скажет одна из сестёр, исцелялась в основном за мытьём посуды, и в основном молча. В тот вечер это началось.

Когда Беа выключила воду, на кухне стало так тихо, что было слышно, как в музыкальной комнате по радио тихо играет что-то из Шуберта.

— Он мне сказал, что ты звонила, — сказала Колетт, глядя в сушилку. — Насчёт пансионата. Насчёт цены дома. Я поверила.

— Я знаю, — сказала Беа.

— Я хотела поверить.

Беа помолчала.

— Я знаю, — сказала она снова. Потом, после паузы: — Я бы тоже поверила. Про себя.

Колетт повернулась к ней. Беа смотрела в тёмное окно над раковиной, где отражались они обе, две женщины с полотенцами, одна с седыми волосами, другая с короткой стрижкой, очень похожие, как стало вдруг видно в этом тёмном стекле, гораздо более похожие, чем они обе привыкли думать.

— Чердак, — сказала Колетт. — Там никто ничего не чинил. Я смотрела. Ни одной новой доски.

— Я знаю. Я тоже смотрела.

— Почему ты мне не сказала?

— Я сказала. Ты не хотела слушать.

Это была правда, и Колетт её проглотила.

Они сели за стол. Колетт высыпала каштаны на тарелку. Они были уже чуть тёплые. Беа, не задумываясь, взяла один и начала чистить, и, почистив, положила на край тарелки, со стороны Колетт. Колетт посмотрела на этот каштан. Беа посмотрела на свои пальцы, как будто не понимала, что они сделали. Колетт взяла каштан и съела.

— Что делать? — спросила Колетт.

— Не знаю, — сказала Беа. — Я не знаю. Я весь вечер писала список, и ничего не написала. — Она открыла тетрадь на странице «Что делать» и показала пустое место под заголовком. Колетт посмотрела на эту пустоту и почему-то чуть не заплакала, хотя ничего грустного в пустой странице не было.

— Давай вместе, — сказала Колетт.

Они написали список вместе. Беа писала, Колетт диктовала, потом наоборот, потом спорили, потом Беа вычёркивала. Первое: поговорить с Айрис Пеннингтон. («Она хотела мне что-то сказать, — сказала Колетт. — Я от неё убежала».) Второе: собрать все квитанции и выписки из банка, всё, до последнего пенни. Третье: поговорить с Адой, она видела, как папа боится Виктора. Четвёртое: узнать у Дэлглиша, что можно сделать по закону. Пятое, это предложила Колетт: не подавать виду. Виктор не должен знать, что они знают.

— Шестое, — сказала Беа. — Ключ.

— Какой ключ?

— Виктор знает, где ваза. Он знает, где всё. Он входил сюда, когда папа спал, я уверена. У него есть ключ.

Колетт посмотрела на входную дверь, на старый замок с латунной накладкой, который помнила с детства.

— Завтра поменяем, — сказала она. — Я знаю, где в Кромере мастерская. Я прожила тут восемнадцать лет.

— Её закрыли шесть лет назад.

— Значит, ты найдёшь другую, — сказала Колетт, и Беа, к своему собственному удивлению, засмеялась. Коротко, почти беззвучно, одним выдохом. Колетт от неожиданности засмеялась тоже.

Про прошлое они в тот вечер не сказали ни слова. Ни про осень, ни про телефонный звонок, ни про похороны. Они договорились только про Виктора, и этого было достаточно, это было очень много. Ложась спать, Колетт посмотрела на синий корешок словаря на подоконнике и подумала: не сейчас. Сначала Виктор. А потом она спросит. Обязательно спросит.

Беа за стеной тоже не спала и тоже думала о том, что не сказала. Потом, уже засыпая, она поняла, что впервые за одиннадцать лет засыпает, думая не о том, что сестра сказала ей, а о том, что сестра почистила бы для неё каштан, если бы Беа обжигала пальцы. Эта мысль была глупая. Беа уснула с ней.