Эмиль выбирает

Туман Хайе-Мосс не был похож ни на один туман, которые я видел раньше.

Обычный туман приходит, садится на воду, как кошка на подоконник, и лежит. Хайе-Мосс жил. Он двигался внутри себя, переливался, как молоко в стакане, который кто-то помешивает; в нём возникали и пропадали огни, силуэты, тени мачт, которых не было. Он пах мокрой шерстью и холодным камнем. И ещё он разговаривал.

Не словами. Шёпотом. Тихим, множественным, как будто за бортом сидела сотня людей и пересказывала друг другу чужие секреты.

— Не слушайте, — сказала Лина, вцепившаяся в штурвал рядом со мной. — Просто не слушайте.

— Это невозможно, — ответил я.

— Тогда слушайте, но не отвечайте.

Агата шла медленно, на одних фалах, почти не дыша. Я чувствовал её напряжение всей кожей. Она не видела воды: туман глотал звуки, подмешивал к ним эхо, и вместо живого шёпота течения вокруг стояла ватная, вязкая тишина.

— Я не слышу дна, — призналась она. — Не знаю, где мелко, где глубоко.

— Совсем?

— Только одно. Он… проверяет нас. Каждого. Я чувствую это. Он спрашивает.

— Кого?

— Всех.

Я хотел переспросить, но в этот момент по палубе прошёл холодный сквозняк, и из тумана совершенно отчётливо, будто кто-то стоял за плечом, раздался голос.

— Тео. Ты же способный мальчик. Что ты делаешь на этом корабле?

Это был голос Брауна.

Не живого, не настоящего: он звучал глухо, как из колодца. Но интонация, пауза, тяжёлое, чуть недовольное дыхание были его. Я вздрогнул, повернулся к борту, но там стояла лишь серая муть.

— Не отвечай, — быстро сказала Лина. — Это эхо. Туман берёт из тебя то, что ты боишься услышать, и возвращает обратно.

— Я знаю, — сказал я. — Просто… это тяжело.

— Конечно, тяжело. Ты три года слушал его каждый день.

Мне хотелось ей ответить, но я промолчал. А потом услышал другое. Тихий, девичий смех, который я не мог не узнать: это смеялась Лина, лёгким, звонким голосом, которого у неё не было ни разу за всё время нашего знакомства. Она вздрогнула, сжала зубы и закрыла глаза.

— Мама, — прошептала она так, что услышал только я.

Мы шли сквозь шёпот, как сквозь толпу. Каждый слышал своё. Каждый молчал. Агата дрожала всем корпусом. Даже воздух, казалось, стал плотнее, и дышать им было труднее, чем обычно.

Только Эмиль не издавал ни звука.

Он стоял на носу, у самого форштевня, спиной к нам. Не двигался, не говорил, даже не поворачивал головы. Я решил, что ему повезло: может быть, туман просто не нашёл у него ничего, что можно вернуть.

Но потом услышал, как он очень тихо, очень чётко говорит в серую пустоту:

— Не надо. Я знаю, папа. Я уже знаю.

Я подошёл.

Эмиль не обернулся. В руках у него был конверт: плотный, жёлтый, запечатанный сургучом с оттиском Гильдии. Я узнал его. Именно такой конверт ему выдали той ночью в кабинете у отца. Он вынул его из внутреннего кармана мундира и вертел в пальцах, не распечатывая.

— Это что?

— Второй приказ, — сказал Эмиль. Голос у него был совершенно спокойный. — Мне выдали два конверта. Первый я вскрыл в Вальмаре. Там было задание: догнать, задержать, вернуть. Второй было велено вскрыть «только по достижении цели». То есть когда шхуна окажется у меня в руках. — Он помолчал. — Я пообещал. Я не нарушаю обещаний.

— А сейчас?

— Сейчас туман напомнил мне, что отец тоже вложил в карман письмо. И сказал: «Прочти, когда поймёшь».

Он повернулся ко мне. Лицо у него было белое, как бумага, и совсем юное, почти детское.

— Я понял, Кассель. Не знаю, что именно. Но понял.

Он сломал печать.

В конверте лежали два листка. Один был официальный, на плотной гильдейской бумаге, с тиснёным вензелем. Второй вырван из тетрадки в клетку, сложен вчетверо, исписан торопливым, угловатым почерком. Эмиль развернул первый и прочёл вслух. Голос у него был ровный и сухой, как у диктора.

— «Младшему надзирателю Э. Вестергору. По достижении цели надлежит: первое, изолировать экипаж шхуны и принять судно под полный контроль. Второе, доставить шхуну и всех находящихся на борту на остров Палаты, в закрытую зону. Третье, до особого решения гильдмейстера лишить задержанных права переписки и свиданий. Четвёртое, сведения о задержании не разглашать, в том числе и перед надзирателем порта. Свидетели, не подлежащие изоляции, не выпускаются из порта до окончания дела. Подпись: В. Рафн, гильдмейстер».

Он замолчал. Тишина после этого казалась громче тумана.

— Закрытая зона, — повторил он. — Изоляция. Без права переписки. И «не выпускаются».

— «Свидетели», — сказала Лина. — Это про нас.

— И про Нильса, — медленно произнёс Эмиль. — Если бы я довёз шхуну, я вернулся бы вместе с вами. В закрытую зону. Мне бы не позволили даже сообщить отцу. — Он сглотнул. — Рафн знал. Он знал, что я это вскрою, и всё равно отправил меня одного. Потому что был уверен: я сделаю, как велено.

Я не нашёл слов. Агата молчала, но я чувствовал, как она тихо теплеет под ногами, будто хотела положить ладонь на плечо.

Эмиль развернул второй листок. Читал он дольше, шевеля губами, потом поднял голову, и я увидел, что у него дрожит подбородок.

— «Сын, — прочёл он, и голос впервые сорвался. — Если ты читаешь это, значит, я оказался трусом, а ты нет. Двадцать шесть лет я исполнял всё, что приходило из Гильдии. Я не спрашивал. Я знал, что часть маяков ставится не по уставу. Я знал, что некоторых людей увозят на Палатовый остров и не возвращают. Я говорил себе, что это порядок, что за порядок кто-то должен отвечать. Я хотел, чтобы ты вырос другим. Чтобы ты проверял, прежде чем верить. Если сейчас ты стоишь на палубе чужого корабля и не знаешь, что делать, вспомни, чему я тебя не научил. Сделай то, что не смог я. Прости. Отец».

Он аккуратно сложил оба листка, вместе, и очень долго стоял с ними в руках.

— Эмиль, — начал я.

— Подождите. — Он поднял ладонь. — Подождите, Кассель. Мне нужно сказать.

Он сделал глубокий вдох.

— Я назвал вас преступниками. Я сдал вас. Я отправил рапорт, зная, что он выдаст ваше местонахождение. Я считал, что поступаю правильно. Что закон выше человека. — Голос у него дрожал, но слова шли чётко, как строки в уставе. — Я хочу, чтобы вы знали: я не знал. Если бы я знал, я бы так не сделал.

— Я знаю, — сказал я.

— Вы не должны меня прощать.

— Я и не собираюсь. — Я улыбнулся. — Но, если хочешь, можем пока не считать.

Он посмотрел на меня, моргнул и вдруг, неожиданно для самого себя, рассмеялся. Коротко, хрипло, как человек, которому давно не разрешали.

— Приложение девять, — сказал он вдруг.

— Что?

— В надзорной лоции Гильдии есть приложение девять. Оно для служебного пользования и не издаётся в общих томах. Там описан проход через Хайе-Мосс. Тайный. Он известен только старшим надзирателям, потому что гильдмейстер считает, что туман «неуправляем». Но проход есть. Я учил его наизусть на втором году службы. Тогда казалось, что это бесполезно.

Лина уставилась на него.

— Ты шутишь.

— Я никогда не шучу, — сказал Эмиль. — Спросите кого угодно.

— Это правда, — подтвердил я. — Он не умеет.

Он выпрямился. Лицо его теперь было другим: не упрямым, а сосредоточенным, как у человека, который наконец нашёл то, чего ему не хватало.

— Слушайте внимательно. Нужно держать курс на северо-северо-запад, вдоль «слепой полосы». Три часа. Потом поворот на два румба вправо. Там будет камень, который называется «Стражник». Он плоский, чёрный, с белой полосой посередине. Если его не увидим, значит, мы сбились. — Он обернулся. — Агата. Если вы слышите воду, скажите, когда пойдёте над глубоким местом. Если я правильно помню, оно называется «Колодец».

— Услышу, — сказала шхуна. В голосе её прозвучало что-то, чего я раньше не слышал: уважение. — Спасибо, надзиратель.

— Просто Эмиль, — сказал он.

— Хорошо, Эмиль.

Мы шли ещё три часа. Лина стояла у штурвала, Эмиль на носу выкрикивал команды, я управлял парусами, и туман, как ни странно, перестал шептать. Он ещё двигался, ещё переливался, но будто бы нас больше не проверял. Мы прошли «Стражника» ровно там, где он сказал. Прошли «Колодец», над которым Агата тихо, торжественно вздохнула. А потом туман вдруг истончился, посветлел, поплыл рваными лоскутами, и мы вышли в чистое звёздное небо.

Я выдохнул так, что у меня закружилась голова. Эмиль стоял на носу, весь мокрый от тумана, и смотрел вперёд, на тёмный горизонт, где на самой его линии мерцали огоньки маленького порта.

— Гласхавн, — сказал он. — Последний порт перед краем.

Я подошёл к нему и протянул руку. Он посмотрел на неё долго, как на документ, который нужно сначала прочитать. Потом пожал.

— Добро пожаловать в команду, — сказал я.

— Я не в команде, — ответил Эмиль. — Я… наблюдатель.

— Конечно.

— С правом голоса, — добавил он серьёзно.

Лина, стоявшая у штурвала, тихонько фыркнула.

— Вот теперь, — заметила она, — у нас есть шанс.

Судовой журнал порта Вальмар, внеочередная запись. Из списков надзора вычеркнут младший надзиратель Э. Вестергор. Причина: «самовольное оставление службы». Надзиратель порта Х. Вестергор подписал приказ лично, затем, как следует из той же записи, вышел из кабинета и не вернулся до утра. Часовой у дверей утверждает, что на выходе тот улыбался.