Ширма

Правил было три, и Грета Хольцер знала их лучше, чем собственный адрес.

Первое: ширма. Трёхстворчатая, красного дерева, затянутая шёлком с выцветшими аистами, она стояла в углу кабинета доктора Адлера так давно, что пациенты принимали её за мебель, а не за человека. Второе: не смотреть. В щели между створками когда-то можно было разглядеть полоску кушетки и чей-нибудь ботинок, и Грета в первую же неделю заклеила щель узкой бумажной лентой, не из скромности, а из осторожности. Лицо, увиденное однажды, потом мешает слышать. Третье: не комментировать. Ни вздохом, ни скрипом стула, ни лишним штрихом в записи. Стенографистка — это ухо, у которого есть рука. Больше ничего.

Семь лет она соблюдала эти правила, и они отплатили ей тем, что стали привычками, а привычки — самая надёжная из стен.

Октябрьский вторник 1927 года начался так же, как все вторники. С утра лил дождь, и на лестнице дома номер семь по Штильгассе пахло мокрым камнем и чужими зонтами. Кабинет находился на третьем этаже, за дубовой дверью с латунной табличкой, которую Ильза Кранц, экономка, полировала каждое утро с таким рвением, будто от блеска зависело душевное здоровье всех пациентов. В половине четвёртого Грета заточила три карандаша, твёрдость номер два, не больше и не меньше, разложила их веером на столике и села так, чтобы лампа светила через левое плечо. Система Габельсбергера, мелкая, как птичьи следы: на одной странице умещался час чужой жизни.

Доктор Адлер любил повторять, что хорошая запись — это память, которой не мешают чувства. Грета никогда с ним не спорила. Спорить было не с чем: у неё не было ничего, что стоило бы защищать.

Он вошёл ровно в четыре, как всегда, высокий, чуть сутулый, с седеющими висками и тихим голосом, к которому пациенты привыкали раньше, чем к кушетке. Он единственный в мире признавал её существование. Прежде чем сесть, он обернулся к ширме и сказал, не глядя:

— Добрый день, фрейлейн Хольцер.

— Добрый день, господин доктор.

Это тоже входило в ритуал. Приветствие, которое делало её частью кабинета, а не мебелью.

Новый пациент пришёл без пяти четыре и сорок минут просидел в приёмной, чем немало удивил Ильзу: обычно люди опаздывали, а не приходили заранее. Грета слышала через стену, как Ильза предложила ему чаю и как он вежливо отказался. Голос она запомнила сразу: тёплый, чуть хрипловатый, как у человека, который много говорит на ветру. Так не говорят в кабинетах, так говорят на открытом воздухе, перекрикивая шум.

— Господин Рот, прошу вас, — сказал Адлер.

Шаги были быстрыми и неровными. Человек, привыкший ходить по настилам и лесам, не умеет ходить по паркету. Он не лёг сразу, а спросил, можно ли ему сидеть.

— Как вам удобнее.

Скрипнуло кресло. Грета записала: «Р. сел, не лёг; напряжён». Она записывала даже скрип, потому что доктор Адлер считал его данными.

— Меня зовут Феликс Рот, мне двадцать семь лет, — начал пациент, и в голосе послышалась усмешка над самим собой. — Я инженер. Строю мосты, точнее, считаю их, пока другие строят. Мне сказали, что вы лечите бессонницу.

— Я слушаю людей, — мягко ответил Адлер. — Бессонница иногда оказывается самым вежливым способом, каким разум просит о разговоре. С чего вы хотите начать?

Пауза. Грета услышала, как он потёр ладонью лицо.

— Я не сплю. То есть сплю, но это не называется сном. Четыре месяца, каждую ночь одно и то же. Лестница, подвал, и женщина говорит со мной. Я слышу слова. А днём они остаются во мне, как привкус железа, и я не знаю, откуда они взялись. Они не мои, доктор. Я проверял: я не читал таких книг и не знал таких людей.

— Что за слова?

— Я боюсь, что вы решите, будто я сумасшедший.

— Я никогда не решаю этого за один сеанс, — сказал Адлер. — Обычно мне нужно два.

Феликс засмеялся, коротко и благодарно. Грета, прижавшись плечом к шёлку ширмы, вывела в блокноте: «Р. смеётся; расслабляется». В этот момент ей даже понравилось, что он смеётся. Это было самое опасное, что могло с ней случиться, но тогда она ещё не знала.

— Хорошо, — сказал он. — Слушайте. Я скажу так, как слышу. Женщина произносит это тихо, почти без интонации, как говорят то, что заучили наизусть. «Если спросят, скажи, что я ушла сама. Но ты знаешь, что я никуда не уходила».

Грета не сразу поняла, что произошло. Сначала она услышала. Потом услышала снова, внутри, тем голосом, каким эти слова были сказаны десять лет назад, на рассвете, в комнате с погасшей печью. Потом хрустнуло.

Карандаш сломался в её пальцах, и обломок отлетел на паркет, прокатившись с сухим стуком, который в тишине кабинета прозвучал как выстрел.

Все трое замерли. Она тоже. Она увидела свою руку: грифельная крошка на пальцах, белый след от ногтя на ладони. Свою собственную руку, будто чужую.

— Что-то упало, фрейлейн Хольцер? — спросил Адлер.

— Карандаш, господин доктор. Простите.

— Здесь кто-то ещё? — удивлённо спросил Феликс.

— Ассистент по записи. Всё сказанное в этом кабинете остаётся в этом кабинете. Но если вам неловко, мы можем перейти в другую комнату.

Пауза. Грета затаила дыхание. Ей отчаянно хотелось, чтобы он согласился, и отчаянно хотелось, чтобы нет.

— Нет, — сказал Феликс. — Пусть будет. Мне, кажется, даже спокойнее, когда есть свидетель.

Он не знал, как точно сказал.

Остальные сорок минут Грета записывала, как автомат. Рука работала сама, а сознание билось в закрытую дверь. Он говорил о мосте через реку Лаутер, который строил его отдел, о матери в Граце, которая писала ему по воскресеньям, о коллеге, подарившем ему снотворное, от которого стало только хуже. Он рассказывал это ровно и вежливо, и все слова, которые Грета записывала, были словами человека, никогда её не видевшего. И всё же фраза не уходила. Каждое слово было на месте. Ни одной ошибки, ни одной перестановки, даже паузы после «ушла сама» были те же.

Когда пациент ушёл, она не смогла встать.

Доктор Адлер долго стоял у окна. На подоконнике стояла чашка, из которой он не пил, и серый свет ложился на его седые виски. Потом он подошёл к ширме и остановился в шаге от неё. Он не заглянул за неё, он никогда этого не делал.

— Вы побледнели, фрейлейн Хольцер, — сказал он очень тихо. — Я слышу это по тому, как вы дышите.

— Это от духоты.

— Конечно.

Он помолчал. Потом отошёл к столу, открыл свою тетрадь и долго что-то в ней писал, чего прежде не случалось: он никогда не писал после сеансов, потому что для этого у него была она.

Грета смотрела на обломок карандаша у своих ног и думала только об одном. Если фразу знает посторонний человек, значит, её кто-то ему сказал. А единственный человек на свете, кто знал эти слова, давно лежал в земле, и Грета не пересказывала их никому.