Что знала Элиана

Тетрадь была школьная, в клетку, с обложкой цвета мокрого песка. Элиана купила такие, наверное, в какой-нибудь деревенской лавке: она любила писать в тетрадях, которые ничего не обещают. Люсьен открыл её на кухне, при свете одной лампы, и в первую секунду испугался собственных рук: он увидел не почерк, а голос. Закорючку над «й», хвостик у «д», привычку подчёркивать главное волнистой линией, как море на детском рисунке.

На первой странице, без заголовка, стояло пять имён. Одно под другим, с пометками на полях.

«1. Огюст Перрен, лаборант студии. Умер в две тысячи восьмом. Дочь Сабина, в Нанте, молчит. Фраза: „четырнадцатое марта пятьдесят второго“. Что произошло в этот день?»

«2. Мари-Анж Лакруа, бухгалтерия. Жива? Дом Сент-Анж (приют). Не удалось войти: сказали, что принимает только близких».

«3. Тома Риго, киномеханик „Ромарен“. Умер в девяносто седьмом. Кинотеатр закрыт. Ключ?»

«4. Люк Ривьер, помощник отца (в письме Одиль не упомянут). Банкир? Нотариус? Проверить».

«5. Поль».

Последняя строка была короче всех. Просто имя. Под ним, мелко, как приписка: «Он говорит последним. Что сказал? Фабре знал».

Дальше шли страницы заметок, зачёркнутых, исчёрканных, переписанных. Он перелистывал их медленно, не читая всего, а выхватывая куски, как выхватывают лица в толпе. «Арман Фабре, оператор. Умер в девятнадцатом. Мастерская на набережной продана. Наследников нет». «Гастон — запретил показ. Почему? Что на плёнке?» «Тео прочёл два кадра. Говорит: люди что-то хотят сказать, но не успевают». «Фабре метил банки красным кружком с чёрточкой на внутренней стороне крышки. Искать в архиве!!!»

Он остановился на этой строчке. Три восклицательных знака, обведённые дважды. Красный кружок с чёрточкой. Перед глазами всплыло: ящики, банки, тысячи банок. Он и сам, наверное, видел этот знак, проходя мимо, и не обратил внимания, как не обращают внимания на птичий след.

Дальше шла запись, сделанная, судя по всему, в последнюю неделю. Почерк стал резче, строки ложились вкось.

«Была у Д. (патрон Ф.). Представилась. Сказала, кто я. Он побелел. Назвал меня „дорогая девочка“, обещал помочь с архивом. Улыбался, как дядя из сказки. А руки у него дрожали.

Мне кажется, он знает про плёнку. Про все пять. Не знаю откуда. Не знаю, зачем я ему сказала. Хотела посмотреть на его лицо.

Поеду на мыс. Мама обещала, что на этот раз всё расскажет».

Люсьен прочёл последнюю строчку, и у него остановилось дыхание. «Мама обещала». Не «мать». Не «Изабель». Мама. Значит, они встречались. Значит, та самая женщина, которая оставила её одиннадцатимесячной на пороге чужого дома, была жива и согласилась на встречу.

Он вспомнил фотографию на пирсе, женщину с ямочкой на щеке. Вспомнил белые гиацинты на могиле. Вспомнил, как сторож Батист сказал: «Каждую первую пятницу. Года два». Два года. Столько прошло с того дня, как Элиана нашла письмо Одиль, и до сегодняшней ночи.

Нет, подумал он. Если тот, кто носит цветы, стоит на кладбище каждый месяц, то она жива и прячется где-то совсем рядом.

Но об этом он подумает позже. Сейчас он потянулся за катушками.

Это были небольшие магнитофонные бобины в картонных коробочках, на каждой пометка: «Воздух. Пор-Гризель, 12.03.23», «Воздух. Маяк, 04.10.23», «Воздух. Дом, 20.10.23». Люсьен достал из шкафа её старый портативный магнитофон «Ревокс», который так и не решился выбросить, смахнул с него пыль и тщательно, как хирург, вставил первую бобину. Включил.

Сначала было шипение. Потом шорох, будто кто-то двигал стул. Потом ветер, далёкий, гулкий, наполненный пустотой. Её воздух. Её полминуты тишины. Только в этом воздухе, где-то в глубине, почти на пределе слышимости, звучал ещё один звук: женский голос. Тихий, надтреснутый, чуть детский. Он напевал, не слова, а лишь мелодию. Простую колыбельную.

Люсьен сидел, не шевелясь. На третьем куплете он понял, что узнал её. Эту песенку Элиана напевала по ночам, когда не могла уснуть, и каждый раз говорила, что не помнит, откуда она знает мотив. «Просто знаю», говорила она. «Как будто мне её пели».

Ей и пели. Над кроваткой, в доме у реки, до того как всё рухнуло. Та женщина с ямочкой пела её, а Элиана пронесла сквозь сорок лет, сама не зная откуда.

Он выключил магнитофон и опустил голову на ладони. Потом долго сидел, слушая не плёнку, а собственную тишину.

К четырём утра он поднялся и достал из ящика ту самую папку, которую не открывал три года. В ней лежала копия полицейского отчёта об аварии. Он читал её тогда как чужой язык: вежливо, не понимая. Теперь он читал её как реставратор, ища швы.

Отчёт занимал восемь страниц. Составил его лейтенант Дюран из жандармерии Сен-Вереля. Дата аварии: четырнадцатое ноября, около двадцати одного часа. Погодные условия: дождь, туман. Состояние дорожного покрытия: мокрое. Состояние автомобиля: полное разрушение при падении. Причина: потеря управления на повороте, возможно, превышение скорости или усталость водителя. Следов торможения на асфальте не обнаружено.

Следов торможения не обнаружено.

Он перечитал строчку. Он, разумеется, видел её и раньше. Но тогда она ничего не значила: мало ли причин, по которым человек не успевает нажать на тормоз. Теперь он подумал о другом. На резком повороте над обрывом, при хорошем знании дороги, каким обладала Элиана, она непременно тормозила бы. Она ездила по этому мысу десятки раз. Она знала поворот наизусть.

На шестой странице значилось: «Опрошен свидетель Орвуа, рыбак, находившийся на берегу. Показал, что видел свет фар, затем падение. Показания не уточнены». Под этим стояла подпись лейтенанта и резолюция: «Дело закрыто за отсутствием состава преступления. 23.11.2023».

Девять дней. Девять дней от аварии до закрытия. Телефон Элианы, который при ней должен был быть, в перечне найденных вещей не значился. «Не уточнены». Рыбак видел свет фар. Не «её фар». Просто «свет фар». В тот вечер Люсьен не стал этого читать: ему казалось, что любое слово станет приговором.

Он встал, прошёлся по кухне и сказал вслух, глядя на жёлтый плащ у двери:

— Ты знала.

Плащ не ответил.

Утром, едва рассвело, он уже стоял на пороге Синематеки. Ноэми, как обычно, пришла раньше: он увидел свет в окне архива и, поднявшись, застал её на лестнице с двумя чашками. Она взглянула на него, на круги под глазами, на небритую щёку, и протянула чашку молча.

— Вы не спали, — сказала она.

— Я нашёл письмо, — ответил он. — От тётки Элианы. Я потом расскажу. Сейчас мне нужна помощь.

— Любая.

— Красный кружок с чёрточкой. На внутренней стороне крышки банки. Арман Фабре метил так плёнки, которые прятал. Вы встречали в архиве что-то подобное?

Она задумалась, поставила чашку на подоконник.

— Нет, — сказала она медленно. — Но у меня сохранились старые описи студийного архива. Их составлял сам Фабре, когда уходил на пенсию, в девяносто девятом. Если он отмечал банки метками, значит, в его описи может быть шифр.

— Вы можете поднять?

— Уже поднимаю. — Она вдруг улыбнулась, коротко и неожиданно тепло. — Люсьен, вы так сказали «помощь», будто стесняетесь просить. Я не обижаюсь. Просто знайте: просить можно.

— Я привыкаю.

Она ушла вниз. Он остался наверху, глядя ей вслед, и подумал, что ещё неделю назад не смог бы произнести слова «мне нужна помощь» даже во сне.

Чтобы отвлечься, он занялся тем, что откладывал со вчерашнего дня: открыл оставшиеся две банки из коробки, принесённой в первый вечер. Он помнил, что Ноэми нашла их в одной коробке с катушкой, но отнёсся к ним как к обычному упаковочному хламу. Теперь он взял первую, поддел крышку и заглянул внутрь. Пусто. Банка оказалась чистой, без единого волокна ленты, и только на дне лежал плотный кусок чёрного лидера: длинный, свёрнутый в трубку.

Вторая банка выглядела так же. Но когда он развернул лидер, из него выскользнул и со звоном упал на стол маленький латунный ключ. На ключе висела бумажная бирка, подвязанная нитью. Серые цифры и буква: «Р — 14».

Люсьен взял ключ двумя пальцами и поднёс к свету. Простой, старой работы, с бородкой в форме двух зубцов. Такие ключи подходят к железным шкафчикам и камерам хранения.

«Р». Он подумал сразу про «Ромарен».

Он не успел додумать. Внизу хлопнула дверь, и на лестнице раздались торопливые шаги. Ноэми поднялась, запыхавшаяся, держа в руках толстую тетрадь с серым корешком.

— Люсьен, — сказала она, и в голосе её дрожало что-то, чего он раньше не слышал. — Кажется, я нашла опись Фабре. И там есть странность.

— Какая?

— Он отметил тринадцать банок красным знаком. На наших полках сейчас стоят одиннадцать. Две забрал Фонд в декабре две тысячи двадцать третьего, через месяц после… — Она запнулась. — «Для оцифровки». Обратно они не вернулись.