Чистый лист

Эйнар Торссон верил цифрам. Цифры отвечали ему взаимностью: они не обижались, не хлопали дверями и никогда не уходили из дома, не оставив даже записки.

В Скугафьордюре в феврале темнеет в четыре часа дня, и это единственное, чему жители фьорда доверяли безоговорочно. Всё остальное было погодой, а о погоде здесь принято говорить осторожно, как о родственнике с тяжёлым характером. Название фьорда, к слову, означало «Лесной», хотя самое высокое дерево во всей округе, рябина у церковной ограды, доставало Эйнару до пояса. Местные считали это шуткой предков. Эйнар считал это ошибкой в документах.

Метеостанция стояла на склоне над городком и смотрела на воду так, как отличник смотрит на шумный класс: с профессиональной тревогой и тайной нежностью. Эйнар работал там девять месяцев. Должность стажёра была удобной: стажёру не положено иметь мнение, ему положено снимать показания. Он снимал их два раза в сутки и ещё по случаю, и в целом мире не было ничего, что он любил бы сильнее, чем столбец чисел, закончившийся аккуратной чертой.

Во вторник мама позвонила ему в семь двадцать утра.

— Фрейи нет, — сказала она.

Рагнхейдюр теряла голос в обычные дни, когда рыбозавод урезал смены или у соседей слишком громко играло радио. В необычные она говорила ровно, как диктор перед штормом. Эйнар сразу понял, что дело плохо.

— Может, она у подруги?

— Постель не тронута. Рюкзака нет. Ботинок нет. На столе лежит лист.

— Какой лист?

— Белый. Просто белый. Эйнар, я никогда не просила тебя ничего бросать, но сейчас…

Он уже надевал куртку.

* * *

Дом стоял у самой воды, жёлтый, с красной крышей, и в окне кухни горел свет, потому что мама не выключала его с вечера. На столе рядом с остывшим чайником лежал лист обычной бумаги, ровно по центру, и рядом с ним остро заточенный карандаш. Лист был чист. Эйнар перевернул его. Оборот тоже. Он поднёс бумагу к лампе, надеясь на следы нажима, на вмятины, на что угодно, но она была гладкой, как лёд в безветренную ночь.

— Она шутит, — сказала мама. — Это что-то из её рисования. Какая-то задумка.

Эйнар посмотрел на карандаш. Фрейе было девятнадцать, и за эти девятнадцать лет она ни разу не уходила из дома без записки. «Пошла за хлебом, вернусь в пять». «Я у Свейна, не волнуйтесь, волнуйтесь тихо». Записки были её способом любить, неуклюжим, смешным и обязательным. Пустой лист не был отсутствием записки. Это была записка. Просто такая, которую он пока не умел прочесть.

— Ты звонила в отряд?

— Хельги уже собирает людей.

Она села на стул Фрейи и впервые за утро посмотрела на него по-настоящему. Эйнар был высоким, тощим и очень серьёзным, как человек, который слишком рано понял, что взрослые тоже не знают ответов. Мама сказала:

— В нашей семье уходят. Я думала, на этом мы закончили.

Он знал, что надо ответить. Обнять, сказать что-то тёплое, что-то из тех слов, которые другие люди достают из кармана не задумываясь. Он набрал воздуха и услышал собственный голос:

— Видимость сегодня хорошая. Прогноз без осадков до вечера.

Мама закрыла глаза.

— Хорошо, — сказала она. — Спасибо.

* * *

Поиски шли два дня.

Спасательный отряд Скугафьордюра состоял из шестидесяти добровольцев, одной очень умной собаки по кличке Хекла и Хельги, которому было под семьдесят и который помнил каждую тропу в горах, как кожу на собственном локте. Они прошли склон над кладбищем, ущелье Бьярнаргиль, старый перевал и все хижины, где мог укрыться человек. Дроны гудели в сером воздухе, как сердитые шмели. Хекла дважды делала стойку и дважды смущённо возвращалась к хозяину.

Следы нашлись в первый же час. Хельги присел над ними, поддел снег перчаткой и долго молчал.

— Её, — сказал он наконец. — Ботинок сорок первого размера, подошва «вибрам», левая стёрта у носка. Только странно.

Следы вели вверх от кладбища, по тропе, которой не пользовались с лета. Первые двести метров они были глубокими и чёткими, как у любого, кто идёт с рюкзаком. Потом становились мельче. Потом едва заметными. На четырёхсотом метре они превращались в лёгкие вмятины, будто по снегу шёл кто-то, весивший с каждым шагом на килограмм меньше. Дальше, у каменной гряды, не было ничего: ровный нетронутый наст до самого неба.

— Человек не может весить меньше себя, — сказал Хельги.

— Может, если несёт что-то лёгкое, — сказал Эйнар и сам не понял, зачем.

Хельги посмотрел на него долго и странно, как смотрят на человека, которому вдруг стало что-то известно. Потом отвернулся.

— Мы продолжим, когда позволит погода, — сказал он.

Погода позволяла. Погода позволяла всё, кроме нахождения людей.

* * *

В четверг вечером отряд свернул лагерь. Мама ушла в церковь и вернулась оттуда с красными глазами и пакетом булочек, которые никто не стал есть. В прихожей так и стояло старое кресло из бабушкиной комнаты: кресло с вытертыми подлокотниками, в котором с августа никто не сидел и которое никто не решался переставить. Эйнар прошёл мимо него боком, как мимо человека, с которым давно не здоровался.

Он отправился в ночную смену. Не потому, что надо было, а потому, что на станции были числа, а дома было кресло.

Ночью на склоне стояла тишина. В диспетчерской гудели приборы, на экране ползли ровные кривые: температура, давление, влажность, ветер. Эйнар заварил чай, сел и стал делать то, что умел. Он поднял записи за последние три месяца, без цели, просто чтобы смотреть на цифры, которые ни от кого не уходят.

И на втором часу ночи заметил.

Датчик влажности на дальнем посту, в верхнем квадрате четыре-Е, в семи километрах к северо-западу от города, показывал сто процентов. Не вчера. Не в день пропажи. Каждую ночь, с половины второго до половины четвёртого. Ровно, как будильник. Он подтянул записи с начала зимы и обнаружил то же самое в ноябре, только слабее, и осенью, и летом, неуловимой рябью, которую никто не заметил, потому что никто не искал.

Эйнар открыл спутниковые снимки. Туман не пришёл с моря: фронта не было, ветер дул с суши. Туман вставал из одной точки. Столб белого воздуха поднимался с земли в квадрате четыре-Е, тянулся метров на двести и растворялся к рассвету, не оставив следа. Точка не двигалась. Ни одна туманная гряда в мире не ведёт себя так.

Он открыл кадастровую карту. Квадрат четыре-Е на ней был пуст. Не лес, не лавовое поле, не государственная земля. Пятно. Белое, как лист на кухонном столе.

Эйнар посидел и посмотрел на пятно.

В Исландии на карте нет белых пятен. Здесь у каждого камня есть имя, у каждой кочки хозяин, а у каждой пустоши как минимум три саги. Белое пятно было не отсутствием данных. Это было чьё-то решение.

В памяти шевельнулось что-то мягкое и тёплое, с запахом ланолина и гвоздики. Бабушка Сигга сидит в кресле, вяжет носок без пятки и говорит, не поднимая головы: «Карты врут про пустые места. Там всегда кто-то живёт и ждёт». А маленькая Фрейя, которой тогда было лет семь, спрашивает: «А кто?» И бабушка отвечает: «Те, кто помнит всех, кто когда-либо кого-то потерял».

Эйнар не верил в сказки. Сказки были занятием для людей, которым не хватало цифр.

Он встал, подошёл к окну и посмотрел на северо-запад. На горизонте, в чёрном, как смола, воздухе, над далёкой седловиной медленно поднимался бледный столб. Без ветра, без звука, прямо вверх, как дыхание огромного спящего существа. Часы на стене показывали час тридцать четыре.

Эйнар открыл журнал наблюдений. В графе «Примечания» за девять месяцев он не написал ничего, кроме слов «без изменений». Теперь он взял ручку и вывел: «Она там».

Потом зачеркнул. Потом написал ещё раз, чтобы запомнить: это не показание прибора.