Час до показа

В шесть вечера у чёрного хода дома «Валькур» остановился фургон с надписью «Булочная Белуа: свежее с трёх утра». Задние дверцы открылись, и из них вышла девушка в белом фартуке, бумажном колпаке до бровей и с подносом пирожных, на котором лежала плотная стопка бумаг. За ней выбрался невысокий кондитер в испачканной мукой куртке.

— Идите смело, — шепнул Анри. — Здесь все так суетятся, что вас не заметят. Лишь бы поднос держали уверенно: хороший официант всегда выглядит так, будто знает, куда идёт.

— А я знаю?

— Нет. Но выглядите вы отлично.

У двери стоял Рене. Джулия остановилась на шаг, сердце стукнуло в горле. Огромный охранник посмотрел на поднос, на колпак, на глаза под колпаком и медленно, очень внимательно, перевёл взгляд на фонарь над дверью.

— Странно, — сказал он негромко, ни к кому не обращаясь. — Показалось, что кто-то прошёл. Наверное, сквозняк.

Он отступил на полшага. Джулия кивнула и проскользнула мимо, чувствуя на спине его тяжёлый, неожиданно тёплый взгляд.

Закулисье показа за полтора часа до начала напоминало улей, в который бросили пригоршню сахара. Швеи бегали с утюгами, визажисты гремели кистями, парикмахеры спорили про лак, а где-то в глубине коридора кто-то повторял «пять, шесть, семь, восемь», пытаясь выучить шаг. Пахло горячими щипцами, гримом и страхом.

Тео перехватил её у поворота, затащил за стойку с вешалками и прошептал одним дыханием:

— Бреваль уже в зале. С Равелем. Их трое: мадам Кальвет, это главная, седая, в сером, и двое юристов. Он водит их по залу и показывает «наследие Мадлен». Ты слышишь? Наследие! Он её имя на каждой стене повесил, чтобы продать подороже.

— Платье?

— Платье у Ноэми. Сесиль только что застегнула её. И, — Тео сглотнул, — они хотят, чтобы Ноэми вышла вторым выходом. Бреваль лично приказал. Сказал: «Платье Мадлен слишком хрупкое, чтобы ждать конца показа».

— Он боится, что мы что-нибудь придумаем.

— Он не дурак. — Тео помолчал. — Но он не знает, что мы уже придумали.

— Покажи порядок выходов.

Тео вынул из кармана свёрнутый листок. Джулия развернула: «1. Пальто (Кристина). 2. «Вечер номер девять» (Ноэми)…» Ниже шли остальные четырнадцать, в аккуратном печатном шрифте.

— Он напечатал это сегодня утром, — сказал Тео. — Все получили копии. Я тоже.

Он вынул второй такой же листок, помял его в руках с видом человека, который давно ждал этой минуты, и медленно, с наслаждением порвал надвое. Потом ещё раз. Потом на четыре части.

— Что ты делаешь?

— Расписание, — торжественно произнёс Тео, — перестало существовать.

— Тео!

— Он всё равно ошибся в именах. Он забыл про Кристину, она заболела, её заменяет Дениз.

Джулия не выдержала и расхохоталась. Давно ей не было так легко смеяться: громко, на весь коридор, будто последние сутки отпустили её хотя бы на минуту. Тео счастливо моргнул и ссыпал клочки бумаги в карман фартука, выданного кому-то из официантов.

Они нашли Ноэми в крохотной гримёрной, где всё было залито светом ламп. Она сидела перед зеркалом в платье «Вечер номер девять», и Джулия остановилась в дверях, потому что на секунду потеряла дар речи.

Платье на модели выглядело иначе, чем на манекене. Оно не стояло, а дышало. Тёмно-синие слои переливались, как вода ночью, и золотая нить на подоле тянулась, как лунная дорожка. Ноэми не казалась красавицей из журнала. Она казалась женщиной, которая знает что-то очень важное и собирается произнести это вслух.

— Не смотри так, — сказала Ноэми, встретившись с ней взглядом в зеркале. — Я сама боюсь.

— Ты очень красивая.

— Я в платье, которое показывает судьбу. Красивая или нет, мне всё равно придётся выйти и сделать вид, что я не знаю, что оно сейчас устроит.

— Ты знаешь что-нибудь о том, что оно устроит?

— Нет. — Ноэми потёрла запястье. — Сесиль сказала: «Иди как идёшь. Дальше платье само». Лука сказал: «Не бойся». Тео сказал: «Только не споткнись». Спасибо, ребята, очень утешили.

Джулия подошла и присела рядом с ней на корточки.

— Слушай меня. Ты не споткнёшься. Рукав кривой не от неумения, а от смелости. Пусть плечо идёт вперёд. Ты не должна ничего показывать, платье покажет само. Твоя задача просто идти. Идти и смотреть прямо.

— Прямо куда?

— На людей. Просто на людей.

Ноэми глубоко вдохнула, выпрямила спину.

— Ладно. Если упаду, скажи, что это был авангард.

В дверь заглянула Изольда Ренар, в красном костюме, с гарнитурой в ухе и совершенно безумными глазами.

— Ах, вот ты где! — выкрикнула она, но не на Ноэми. На Джулию. — Мне только что сообщили, что в здании находится человек, которого отстранили! Мсье Бреваль в бешенстве! Рене!

За её спиной, под низкой дверной аркой, возникли Бреваль и охранник. Бреваль выглядел безупречно: тёмный смокинг, белоснежная рубашка, в петлице крошечная гардения. Улыбка такая же тёплая, как всегда, но глаза Джулия на этот раз прочитала целиком, как страницу, которую давно знаешь: в них стояла холодная, точная ярость.

— Ферран, — сказал он мягко. — Вам запрещено находиться в доме.

— Я принесла пирожные для банкета.

— Вы принесли беду. Рене, проводите мадемуазель.

Рене не пошевелился. Бреваль повернул голову.

— Рене.

— Мсье, — медленно ответил охранник, — у нас сегодня очень много людей в коридорах. Если я начну выводить из здания каждого, кто несёт поднос, то показ начнётся с опозданием.

— Это не просто поднос.

— А я не умею различать.

Бреваль выдохнул, как человек, у которого терпение превратилось в нитку. Он шагнул в гримёрную, и в этот момент Ноэми встала. Платье потекло по полу, тёмным водопадом.

— Если Джулию выведут, — сказала Ноэми, — я не выйду.

— Мадемуазель Ноэми…

— Я не выйду. И платье, к слову, тоже.

В коридоре вдруг стало очень тихо. Из-за угла выглянула Сесиль с булавками во рту. За ней показалась молодая швея, потом ещё одна, потом визажист с кистью, как с мечом. В дверях гримёрной постепенно собралась маленькая толпа: те, кто двенадцать лет молча шил, подшивал, подгонял и приносил кофе. И никто не сказал ни слова. Они просто стояли и смотрели на Бреваля.

— Это бунт? — спросил он тихо.

— Это забастовка, — сказала Сесиль, вынув булавки. — Без Ферран мы не работаем.

— До начала показа сорок минут. Журналисты в зале. Группа «Равель» ждёт.

— Значит, у вас есть сорок минут, чтобы решить, — ответила Сесиль без тени улыбки.

Джулия видела, как у него дёрнулся мускул на щеке. Видела, как он быстро, почти незаметно оглянулся на коридор, откуда уже слышался гул заполняющегося зала. Он был человеком, который любил контроль больше, чем победу, и сейчас контроль уходил, как песок сквозь пальцы.

— Хорошо, — сказал он наконец, и голос его прозвучал так мягко, что Джулии стало холодно. — Мадемуазель Ферран остаётся. За кулисами. Без права вмешиваться в ход показа. Но если с платьем что-нибудь случится, я лично отвечу за каждого из вас.

Он развернулся и вышел. За ним, как тень, последовала Ренар, бормоча в гарнитуру: «Всё в порядке, мы в графике, повторяю, в графике».

Когда шаги затихли, Ноэми выдохнула и села обратно в кресло.

— Я никогда не была так… — она сбилась. — Это было здорово.

— Это было глупо, — сказала Сесиль и впервые за двое суток улыбнулась. — Но очень красиво.

Лука появился в дверях с камерой на шее и флешкой в кармане, запыхавшийся, весёлый.

— Я пропустил что-то интересное?

— Только революцию, — ответил Тео.

В зале погасли люстры. Далёкая музыка сначала тихо, потом громче ударила по стенам, и сквозь занавес на мгновение просочился белый свет. Показ начался. Первой на подиум вышла Дениз в сером пальто с асимметричным воротником, и по залу прошёл тихий, довольный шелест.

Ноэми поднялась, расправила юбку. Джулия, стоя рядом, положила руку ей на плечо:

— Рукав не выпрямляй.

— Не буду.

— И не бойся. Платье тебя несёт.

Ноэми подмигнула ей, глубоко вдохнула и шагнула к выходу.