Цена подлинного

Лука вышел из казармы на Борго Оньиссанти в двадцать минут восьмого, без куртки, в той же рубашке, в которой его увели накануне, с тёмными кругами под глазами. Серра сказал, что освобождение оформили за двадцать минут: прокурор, получив графологическое заключение, заключение рентгено-флуоресцентного анализа и показания Орсолы Бальди, подписал постановление, не вставая с кресла. Он бросил только одно: «Передайте синьору Бенедетти мои извинения».

Кьяра ждала на ступеньках, в куртке, с теми же усталыми глазами. Они долго смотрели друг на друга, как смотрят люди, которым нужно сказать слишком много, чтобы начинать. Потом Лука подошёл, остановился на одну ступеньку ниже и сказал:

— Вы пришли.

— Я обещала.

— Я слышал, что вы сделали. — Он улыбнулся, неловко, одним уголком рта. — Мне рассказали карабинеры, пока вели меня по коридору. Они говорили вполголоса и очень уважительно. Вы стояли на подиуме и показывали покупателям ультрафиолетом, где у Альди проступает современная подпись.

— Я просто смотрела.

— Вы просто смотрели, — повторил он, и в голосе его что-то дрогнуло. — Я целый день сидел в комнате для свидетелей и думал, что в тот самый момент вы решите, что я всё-таки виноват. Никто бы не стал вас винить.

— Я думала об этом, — честно сказала Кьяра. — Утром. Сидела на кровати и перечисляла доводы. А потом поняла, что они не имеют значения. Вы не умеете так бояться за другого человека, если лжёте.

Он закрыл глаза. Когда он их открыл, глаза были мокрые, и он не стал это скрывать.

Они пошли вдоль Арно в сторону Понте Веккьо, медленно, как идут люди после очень долгой болезни. На набережной горели фонари, река отражала золотые окна, туристы щёлкали фотоаппаратами, где-то играл уличный скрипач. Флоренция жила так, как всегда: не замечая, что в этот день рухнул один из её старейших домов.

— Я хочу вам кое-что сказать, — произнесла Кьяра на мосту, где неделю назад отступила от него на шаг. — Я всю жизнь искала подлинное. Училась на это одиннадцать лет. И не заметила, что человек, который меня учил, тоже копия. Лучшая копия из всех, что я видела. Он годами подписывался за меня, а я не заметила.

— Вы заметили вовремя.

— Поздно. Слишком поздно. — Она остановилась, облокотилась на парапет, посмотрела на воду. — Но я заметила. Пока вы молчали, я думала: как он мог. А потом поняла вот что. Он мог, потому что я позволила. Мне нужно было, чтобы кто-то кивал. Мне нужно было, чтобы кто-то сказал, что я имею право ошибаться. И я выбрала того, кто это делал лучше всех. Подлинное не нужно искать так отчаянно, Лука. Оно просто лежит рядом и не умеет красиво говорить.

Он ничего не ответил. Он не стал говорить красиво. Он встал рядом, и они постояли так, плечом к плечу, глядя в тёмную воду, и она почувствовала, как кто-то внутри неё наконец выдохнул.

Следующий месяц превратился в череду бумаг, звонков и очередей в коридорах прокуратуры. Раймондо Коппини предъявили обвинения в мошенничестве в особо крупном размере, подделке документов, торговле поддельными произведениями искусства и вывозе культурных ценностей. «Фондация Рива» была заморожена швейцарской прокуратурой в первый же уик-энд. По показаниям Орсолы следователи нашли тридцать четыре работы, ушедшие от «Леоне д'Оро» к частным покупателям в одиннадцати странах. Двадцать из них удалось вернуть владельцам. Остальные ещё искали.

Три сертификата с поддельной подписью Кьяры оказались верхушкой: Джулия нашла в архиве ещё девять. Графолог из римской лаборатории подтвердил, что все двенадцать подписей выполнены одной рукой, и эта рука писала «d» с длинным левым крючком, а буква «К» у неё не дрожала. Кьяру сняли с подозрений за неделю. Орсола Бальди получила сделку со следствием: условный срок и запрет на профессию на пять лет. Её сын Тео приехал из Болоньи и три дня ждал её у выхода из прокуратуры с пакетом булочек. Дом «Леоне д'Оро» закрыли, штат распустили, а его архив передали государству. Джулию назначили временным хранителем, и она ходила по подвалу в красных кроссовках, шумно вздыхая и приговаривая: «Какое счастье, что я не люблю порядок, иначе бы тут всё развалилось».

К Раймондо Кьяра пришла только в конце октября. Ему, как старику с больным сердцем, разрешили ждать суда под домашним арестом на вилле на Беллосгуардо. Серый пёс Сократ встретил её у ворот так же лениво, как всегда. В доме пахло лекарствами и книжной пылью. Раймондо сидел в кресле у окна в простой серой рубашке без кардигана. Он показался ей меньше, чем в зале, словно его сняли с подиума и поставили на пол.

— Я не надеялся, что ты придёшь, — сказал он.

— Я не к вам. Я с одним вопросом.

— Я знаю. — Он усмехнулся. — Кто подписал.

— Вы сказали в зале, что не вы.

— Это не я. И не Орсола. — Он смотрел в окно, на мокрые лимоны в кадках. — Я двадцать лет ничего не упускал из рук, Кьяра. Ни одной бумаги, ни одной копии, ни одного ключа. А кто-то все эти годы находился рядом и писал свою подпись на моём холсте. Я спрашивал себя целыми ночами, кто. Не нашёл.

— Вы сами сказали, что в доме был кто-то ещё.

— Я сказал, что в доме был кто-то, кто ждал. — Он обернулся к ней, и в глазах его на секунду мелькнуло старое, насмешливое, знакомое. — Не нужно меня прощать, девочка. Я не умею принимать прощение, оно мне мешает. Я хочу одного: чтобы ты нашла его раньше, чем он найдёт тебя.

Она ничего не ответила. Поднялась, попрощалась. Серый пёс проводил её до ворот, и на улице Кьяра вдруг поняла, что не чувствует ни злости, ни жалости. Только пустую, чистую усталость, как после долгой операции.

В последних числах ноября суд вынес определение: полотно «Девушка с фонарём», признанное подлинной работой Лодовико Ферранте Альди, подлежит возвращению законным наследникам Адриано Бенедетти. Серра лично приехал в Ольтрарно, в лавку с двумя шестерёнками над дверью, привёз картину в простом деревянном ящике и сказал, пожимая Луке руку:

— Вам пригодится этот крюк.

Лука не ответил. Он стоял посреди лавки и смотрел на ящик так, как смотрят на человека, вернувшегося из очень долгого путешествия.