Утро торгов

Старая Кьяра сказала бы: проверь ещё раз. Позвони Серре, попроси копии протоколов, сравни время звонка и время вскрытия двери, найди хоть одну деталь, которая подтвердит, что Лука не лгал. Старая Кьяра сидела на кровати с белой открыткой в руках и перечисляла доводы против него так же последовательно, как каталогизировала чужие трещины: ключ, ночные визиты, ложь о понедельнике, подозрительная ловкость, с какой ему удавалось говорить правду, не говоря всего.

Всё это было верно. И ничего из этого не имело веса.

Она вспомнила, как он стоял перед лавкой, окружённый патрульными, с лицом человека, у которого из-под ног выбили пол, и как в этом лице был не страх за себя, а страх за неё. Подделать это было нельзя. Она знала, как выглядят подделки: слишком гладкие, слишком вовремя. Этот страх не успел принять форму. Он был сырой и подлинный.

Кьяра встала, надела куртку, взяла сумку и вышла. На лестнице она остановилась. Положила ладонь на дверь, обернулась и поняла, что не повернула ключ дважды. Только раз. Она впервые не проверила замок.

Спускаясь по лестнице, она улыбалась, как человек, который что-то украл.

В половине седьмого она сидела в кабинете Серры в казарме на Борго Оньиссанти, и майор, небритый и серый после бессонной ночи, объяснял ей положение дел, не поднимая глаз от папки.

— Бенедетти не в камере. Он в комнате для свидетелей на втором этаже, с кофе и одеялом. Прокурор подписал задержание на сорок восемь часов, но дал мне срок до шести вечера сегодня. До шести, потому что завтра суббота и дело перейдёт к другому следователю, который не знает ни вас, ни меня. Если к шести я не принесу ничего, что опровергает версию дома, Бенедетти уйдёт в Солличчано, а подлинник будет оформлен как краденое имущество.

— А торги?

— Торги в пять. — Серра поднял глаза. — Заявление директора звучит убедительно. Он написал, что репродукция украдена бывшим клиентом, которому отказали в покупке. Что настоящий лот сорок один, подписанный и подтверждённый вторым экспертом, остаётся в хранилище и будет выставлен. Они даже догадались предложить нам осмотреть его. Я не могу. У меня нет оснований возражать.

— Есть, — сказала Кьяра.

Она положила на стол свою сумку и стала доставать из неё одну вещь за другой, как достают инструменты.

Монография об Альди с дарственной надписью на форзаце: «Per Chiara, con fiducia nel suo occhio. R.» Белая открытка, написанная той же рукой. Копия накладной на ящик № 17, сфотографированная в воскресенье. И фотокопия документа две тысячи девятнадцатого года, подпись «Adriano Benedetti», которую Джулия напечатала накануне вечером, увеличив до формата А4.

— Смотрите, — сказала она. — Не на подписи. На букве.

Серра склонился над столом. Она подвинула к нему лупу.

— «Fiducia» на форзаце, — сказала Кьяра. — «Fidarti» на открытке. «Adriano» и «Benedetti» в акте две тысячи девятнадцатого. Во всех словах, где есть «d», стоит одна и та же «d». Не буква, а жест. Левый крюк, который уходит вверх и назад, как будто рука забыла остановиться. Так он пишет «d» всю жизнь. Это не подделаешь, потому что не заметишь. Подпись можно скопировать. Привычку нет.

— А в девяносто восьмом?

— Вот. — Она положила рядом другую копию. — Подлинная подпись Адриано. «d» там короткая, обычная, без крючка. Он писал её сорок лет по-другому. А в акте две тысячи девятнадцатого «d» с крючком. Тот, кто подписал за мёртвого, подписал своей рукой, только украсил её дедовской формой. Он всё сделал правильно, кроме одной вещи. Он не смог не быть собой.

Серра долго смотрел на бумаги. Потом взял зубочистку, повертел и положил на стол.

— Это не доказательство, — сказал он. — Это впечатление эксперта. Графолог может сказать «да», может «вероятно». В суде это неделя споров.

— У вас есть несколько часов.

— У меня есть то, что вы сделали. — Он наконец поднял на неё глаза, и в них мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Хорошо. Это даёт мне право на срочную графологическую экспертизу. Нужно только материал сравнения: образцы почерка директора. Эта книга, эта открытка. Может быть, найдётся ещё что-то.

— Найдётся. — Кьяра отодвинула лупу. — Он пишет все этикетки на «особые» лоты сам. Золотым пером. Он никому не доверяет эту работу.

— Значит, этикетка с накладной на ящик № 17 уже в нашем распоряжении, и с неё мы получим образец. Хорошо. — Серра придвинул к себе блокнот. — Теперь торги. Вы будете в зале?

— Это моя работа. Лот сорок один выставляют в семнадцать тридцать. Перед выставлением оценщик подписывает протокол состояния. Вторая подпись.

— И вы её не поставите.

— Я её не поставлю. — Кьяра слегка улыбнулась. — Но не раньше, чем это нужно.

— Хорошо. — Серра отложил ручку. — Тогда план такой. Мой технический специалист придёт к пяти с портативным рентгено-флуоресцентным анализатором. Прибор маленький, как фен. Он показывает элементный состав за тридцать секунд. Если в грунте копии титан, мы докажем это при всех. Вы дадите нам сигнал. Я буду в зале в штатском.

— А Орсола?

— Она придёт с адвокатом. Показания готовы. Она подпишет, как только вы скажете.

— Джулия возьмёт три сертификата. Они лежат в архиве, на месте.

— Хорошо. — Серра потёр лицо ладонью. — Только Кьяра. Один раз. Мне нужно, чтобы вы понимали. Если он вывернется, вы останетесь одна в зале с человеком, который знает, как вас сломать. Вам нужно быть готовой, что он скажет вам то, что вы не сможете выдержать.

— Он уже сказал, — ответила Кьяра. — Он учил меня лгать. Теперь я хочу посмотреть, как он умеет слушать правду.

В десять утра она была в доме. Северный зал уже превратился в театр: ряды стульев, подиум, кафедра с ярким светом, тёмно-красная драпировка, которая скрывала нелюбимые флорентийцами пятна на стенах. Рабочие вешали последние таблички. Кто-то с утра развёз лилии по вазам.

Раймондо стоял в центре зала в тёмном костюме, который надевал только на самые большие торги, и разговаривал с кем-то из персонала. Увидев Кьяру, он оборвал фразу и пошёл к ней навстречу, раскинув руки.

— Девочка моя, — сказал он. — Ты слышала? Какая подлость. Вчера у нас украли репродукцию. Выставочный экземпляр, он стоил копейки, но сам факт… Бенедетти. Я ещё в воскресенье чувствовал, что с ним что-то не так.

— Я слышала.

— Ты бледная.

— Мне уже говорили.

Он рассмеялся и взял её под локоть.

— Сегодня ты вторая подпись на моём главном лоте. — Он вынул из кармана протокол состояния лота, сложенный вчетверо, и протянул ей вместе с золотым пером. — Распишись сейчас, чтобы я мог положить бумагу в папку. Остались мелочи.

Кьяра взглянула на лист. Лот сорок первый. «Девушка с фонарём». Графа «Подпись второго эксперта» была пуста.

— Я подпишу в зале, — сказала она. — Как всегда. Перед самым лотом. Вы же знаете, я не привыкла расписываться заранее. Рука должна видеть картину.

Он смотрел на неё секунду, две. Лицо его не изменилось. Потом он убрал перо в карман и сказал мягко:

— Ты всегда была суеверной.

— Я оценщик.

— Нет. — Он улыбнулся. — Ты моя дочь, по всем существенным признакам. Пусть будет в зале.

И отошёл к флористам. Кьяра смотрела ему вслед и ловила себя на странном чувстве: ей было почти жаль его. Он выбрал неверный способ любить, но любил ровно в той мере, в какой был на это способен. И именно потому, что любил, он не мог представить, что она с ним сделает.

Пять часов оставалось до торгов. Она пошла наверх, в архив, к Джулии.