Триста лебедей в бальном зале

Бывает такая тишина, которая возникает только там, где на вас смотрят триста пар стеклянных глаз и ни одной паре не приходит в голову моргнуть. Кьяра Бенедетти услышала эту тишину в четверть восьмого утра, на пороге бального зала виллы «Чиньо Бьянко», и сразу поняла, что день не задался. Дело было не в самой тишине. Тишины в её профессии вообще следовало бояться: тишина означала, что никто ещё не успел ничего сломать, а значит, всё главное только впереди.

Утро, впрочем, начиналось прекрасно. Озеро Комо лежало внизу, как разлитое молоко с лёгким стальным привкусом, над водой висела тонкая дымка, а на террасе пахло кофе и мокрым камнем. Кьяра приехала раньше всех, как приезжала всегда: планшет под мышкой, телефон в зубах и на лице то выражение, которое у неё самой называлось «спокойная уверенность», а у её стажёра Томмазо — «сейчас кого-то уволят». До свадьбы Джулии Альтобелли и Лоренцо Гаспарини оставалось четырнадцать дней. В таблице под названием «СВАДЬБА_финал_правда_последняя» все четырнадцать дней были расписаны по часам, и против сегодняшнего «7:30, осмотр зала» стояла пустая клетка, в которую Кьяра собиралась с удовольствием поставить зелёную галочку.

Она толкнула тяжёлую дверь плечом.

Лебеди стояли рядами. Они стояли на подставках, под стеклянными колпаками, на зеркальных площадках и просто на паркете, расправив крылья или прижав их к бокам, вытянув шеи или изогнув их, как вопросительные знаки, адресованные лично ей. Белые, чёрные, чёрно-белые, один подозрительно розовый. Они занимали зал от дверей до самой сцены, где должен был играть оркестр, и дальше, и по лестнице на галерею, где должен был стоять фотограф. Кьяра, привыкшая пересчитывать всё, что поддаётся счёту, начала считать и сбилась на втором ряду, потому что табличка на одной из подставок гласила: «Лебедь-шипун, наблюдающий за вами».

— Не прикасайтесь, — сказал голос за её спиной.

Она не прикасалась. Она вообще стояла так неподвижно, как стоят люди, которые не уверены, что находятся в реальности. (Отступление первое. Реальность, как известно, не читает чужих планов. Она существует независимо от таблиц, и этим, пожалуй, объясняется большинство несчастий в мире.)

Мужчина, который это произнёс, был невысок, сед, одет в бархатный пиджак цвета утиного яйца и держал в левой руке лупу, а в правой папку, причём с таким достоинством, словно это были не бумаги, а скрижали. На груди у него красовался значок: «Проф. А. Кастаньоли, председатель». Председатель чего именно, значок не уточнял. Человеку с такой осанкой пояснения не требовались.

— Профессор Аурелио Кастаньоли, — представился он и наклонил голову с церемонностью, с какой в других странах представляются короли. — Национальное общество мастеров и любителей таксидермии. Секция водоплавающих. А вы, надо полагать, из обслуживающего персонала?

— Я организатор свадьбы, — сказала Кьяра очень ровно. — Которая состоится в этом зале. Через четырнадцать дней. Со ста шестьюдесятью гостями. Без лебедей.

— Свадьбы? — Профессор приподнял брови, и лупа блеснула, как глаз птицы, заметившей в траве что-то съедобное. — Но здесь, синьора, проходит Тридцать седьмая выставка «Крыло и Перо». Зал занят нами на две недели. Всё оформлено документально.

Он раскрыл папку. Бумаги в ней лежали с той аккуратностью, которая бывает только у людей, давно привыкших выигрывать споры, не повышая голоса. Кьяра увидела печать виллы, подпись управляющего Фаусто Дель Ньеро, размашистую, как у человека, которому всегда есть что подписать, и дату. Дата была на неделю раньше той, что значилась в контракте Кьяры.

— Мы бронировали первыми, — мягко заметил профессор.

— Мы бронировали за восемь месяцев, — так же мягко ответила Кьяра.

— Тогда, полагаю, нас обоих ввели в заблуждение. — Он перевернул страницу. — Но обратите внимание на пункт четырнадцатый. Экспонаты, размещённые на время Выставки, не подлежат перемещению, снятию или иным манипуляциям до её закрытия. Закрытие, как указано здесь, — суббота, двенадцать часов дня. Страховка на двадцать две тысячи евро, синьора, перестаёт действовать в ту секунду, когда кто-нибудь сдвинет с места хотя бы одну подставку.

Кьяра посмотрела на дату. Суббота. Двенадцать дня. Церемония была назначена на шесть вечера того же самого дня.

Шесть часов. Ровно шесть часов на то, чтобы вынести триста чучел, вымыть зал, расставить сто шестьдесят стульев, развесить гирлянды, внести цветы, проверить звук и, по возможности, объяснить кому-нибудь, что дальше нельзя ни стоять, ни дышать.

— Сколько их здесь? — спросила она.

— Триста четыре, — с гордостью сказал профессор. — Включая жемчужину коллекции, Королеву Ортензию. Ей сто двенадцать лет. Она старше самой виллы. Мы ждали сорок экспонатов, но мастера приехали с семьями, друзьями и, как это водится, со своими любимцами.

(Отступление второе, о таксидермистах. Тот, кто полагает, что люди, посвятившие жизнь набивке мёртвых птиц, существа мрачные и нелюдимые, никогда не видел их на съезде. Они шумны, общительны, поют хором и спорят о качестве стеклянных глаз до трёх часов ночи. Правда, собеседники у них, как правило, предпочитают помалкивать. Возможно, именно поэтому они так любят друг друга.)

Кьяра не сразу заметила, что у неё дрожит нижняя губа. Она прикусила её. Не плакать. Только не при лебедях. Лебеди, как известно, чувствуют слабость, особенно мёртвые.

— Могу я поговорить с управляющим?

— Я здесь, — сказал другой голос.

Фаусто Дель Ньеро вошёл так, как входят люди, давно научившиеся появляться ровно тогда, когда проблема созрела настолько, что её можно выгодно продать. Он был высок, загорел и улыбался той особенной улыбкой, на какую способен лишь человек, на чьём счету лежат две ваши предоплаты. Кьяра улыбнулась в ответ. Её улыбка была отработана на курсах, и у неё получалось лучше.

— Фаусто. У нас в зале триста четыре лебедя.

— Кьяра, дорогая, это маленькое недоразумение. Бывает. В журнале оказалась двойная запись. Сезон, нервы, бумаги. — Он развёл руками. — Но, по сути, проблемы нет! Выставка закрывается в субботу в полдень. Свадьба в шесть. Остаётся целых шесть часов.

— Шесть часов, — повторила Кьяра.

— Роскошь! Многие и за час успевают.

— Многие за час убирают коробки, Фаусто. А не триста четыре застрахованных лебедя.

— Профессор Кастаньоли — человек исключительной порядочности, — сказал Фаусто и положил руку профессору на плечо. Профессор вежливо, но очень чётко эту руку снял.

В кармане завибрировал телефон. Кьяра достала его, увидела имя и почувствовала, как внутри что-то мягко опустилось на два этажа вниз. «Джулия Альтобелли (невеста)». Сообщение гласило: «Как зал? Лоренцо хочет приехать посмотреть в воскресенье. Я сказала, что ты всё держишь под контролем 🙂».

Кьяра посмотрела на смайлик. Смайлик смотрел на неё. За смайликом стояла женщина, реставратор фресок, которая однажды при ней отказалась принять поставку скатертей, потому что оттенок «слоновая кость» оказался на полтона ближе к «молочному». Женщина, умевшая за две минуты превращать вежливость в предписание.

Кьяра напечатала: «Зал почти готов к осмотру! Всё идёт по плану». Подумала. Стёрла «почти». Подумала ещё. Вернула «почти». Отправила.

Это была первая ложь, которую она сказала за двенадцать лет в профессии, и ей предстояло узнать, что за первой всегда идёт целая процессия. (Отступление третье. Организаторы свадеб, как и все великие люди, начинают с лжи во спасение, а заканчивают тем, что сами забывают, где кончалось спасение и начиналась привычка.)

— Прошу вас, — сказал профессор, и в его взгляде, к удивлению Кьяры, обнаружилось нечто похожее на сочувствие, — не трогайте Ортензию. Она очень хрупкая.

— А Ортензия, — тихо спросила Кьяра, — случайно не умеет сама ходить?

— Моя дорогая, — сказал профессор, — она сто двенадцать лет не делала ничего, кроме как стояла с достоинством. Не думаю, что она начнёт сейчас.

Телефон ожил снова. Пришло сообщение с незнакомого номера, который, как Кьяра вспомнила, принадлежал матери жениха: «Дорогая Кьяра! Небольшая просьба по списку гостей. Не волнуйтесь, ничего страшного, я пришлю дополнение. Э. Г.».

Кьяра в третий раз за утро почувствовала, как что-то внутри опускается. Только теперь оно опускалось не на два этажа, а в подвал.

Она открыла таблицу. Нашла последнюю свободную строку. Подумала с минуту и осторожно, как сапёр кладёт последний провод, напечатала: «Лебеди. Срок: ???»

Лебеди смотрели на неё стеклянными глазами. Королева Ортензия, на постаменте посреди зала, смотрела особенно пристально. На мгновение Кьяре почудилось, что в одном из её глаз что-то блеснуло. Но, конечно, это была просто игра света.

Конечно.