Тридцать одни часы

Туман пришёл с Эльбы ночью и к утру так и не ушёл. Он лежал на воде, на крышах складов, на мокрых досках Фишмаркта, где с шести часов торговали селёдкой, и глушил всё подряд: гудки буксиров доносились так, будто их накрыли одеялом.

Эрик Бреннер сошёл с трамвая на остановку раньше, чем следовало, и дальше пошёл пешком. Ему нужно было время. Он не признался бы в этом ни Хинрихсу, который ждал его у дверей, ни самому себе, но шёл он медленно, как ходят по улице, которую двенадцать лет обходили стороной.

Гроссе-Эльбштрассе тянулась вдоль берега. Половину домов снесли бомбы, на их месте стояли новые коробки из жёлтого кирпича, ещё пахнущие извёсткой; другая половина уцелела и выглядела рядом с ними как старая женщина в обществе молодых. Дом пятьдесят восемь был из уцелевших. Низкий, с узкой дверью и витриной, где стояли часы всех сортов, от будильников до золотой луковицы на цепочке. Над дверью висела вывеска: чёрный циферблат, а на нём белыми буквами «Ансельм Рихтер. Часовых дел мастер. Основано в 1912 году».

Бреннер остановился. Он узнал эту дверь раньше, чем прочёл вывеску. Узнал так, как узнают в толпе лицо, которого никогда не видел, но которое ждал.

— Доброе утро, господин инспектор, — сказал постовой и приложил руку к фуражке. — Хинрихс внутри. И парень, подмастерье. Он его и нашёл.

— Давно?

— Около половины восьмого. Пришёл открывать и увидел.

Бреннер кивнул и вошёл. Над дверью звякнул колокольчик, совсем тихо, словно извинялся.

А потом он услышал часы.

Они были везде. На стенах, на полках, на подоконниках, на верстаке, под стеклянными колпаками, в жестяных коробках с откинутыми крышками. Маятниковые, настенные, ходики, будильники, дорожные, корабельные хронометры в ящиках красного дерева. Он пересчитал их позже, вечером, по описи: тридцать один. Но в первую минуту они слились в единый звук, ровный и плотный, как дождь по крыше. Тридцать часов шли секунда в секунду, и этот ритм был так точен, что у Бреннера на мгновение заложило уши, словно он вошёл в работающую машину.

— Тут можно спятить, — сказал Хинрихс.

Он стоял в глубине мастерской, большой, грузный, в мятом плаще, со шляпой в руке. Пауль Хинрихс служил в гамбургской полиции с тридцать четвёртого года, с перерывом на войну и на ночь, когда он потерял жену и дочь, и за двадцать лет привык говорить громко и тихо одновременно: голос у него шумел, а глаза молчали.

— Моин, Эрик. Покойник за верстаком. Старик. Лежит, как лежал. Кесслер уже выехал.

— Кто нашёл?

— Подмастерье. Йонас Крузе, девятнадцать лет. Сидит на кухне, пьёт воду и не может остановить руки. С вопросами я подождал.

— Правильно.

Они прошли за прилавок. В мастерской пахло машинным маслом, тёплой латунью и чем-то кисловатым, как пахнет в комнате, которую долго не проветривали. Окно над верстаком выходило на склон, и в тумане было видно часовню: невысокую, с четырёхугольной башенкой, чёрную от копоти. На башне висел большой белый циферблат. Стрелок на нём не было. Только круг с римскими цифрами, пустой, как лицо без глаз.

— Часовня Мореходов, — проследил его взгляд Хинрихс. — Бомба сорок третьего года сорвала стрелки, а на новые у прихода нет денег. Десять лет показывает одно и то же: ничего.

Бреннер отвернулся от окна.

Рихтер лежал между верстаком и токарным станком, на боку, подтянув колени. Маленький сухой человек лет шестидесяти, в сером жилете и в нарукавниках, какие носят часовщики, чтобы не пачкать манжеты. Очки сидели на носу, одна дужка согнута. Правая рука вытянута вперёд, словно он тянулся к чему-то на полу. Под левым виском на досках темнело пятно, уже высохшее; такое же пятнышко виднелось на углу железных тисков, прикрученных к краю верстака. Бреннер присел на корточки, ничего не касаясь. Лицо у старика было спокойное, почти удивлённое. Как у человека, которого перебили на середине фразы.

— Упал? — спросил он.

— Или помогли. Кесслер скажет. Дверь на улицу была не заперта. Парень говорит, что старик всегда запирал её на ночь, но парень в шоке, ему сейчас можно верить только в том, что он видел собственными глазами.

Бреннер поднялся. Левая рука сама легла на грудь, на карман пиджака, туда, где лежало то, что он носил с собой двенадцать лет и ни разу не заводил. Хинрихс заметил это движение, как замечал всё, и, как всегда, ничего не сказал.

Лампа на верстаке горела. Зелёный стеклянный абажур, жёлтый круг света на сукне. Она горела всю ночь, и её тепло ещё лежало на воздухе, отчего мастерская казалась обитаемой. Под лампой на куске чёрного бархата лежали часы.

Серебряные карманные часы, старые, массивной работы. Механизм вынут из корпуса и стоял рядом на подставке, как больной на операционном столе; циферблат снят и лежал лицом вниз; крошечные винты рассыпаны по бархату, каждый на своём месте, по порядку, как строчки. Не хватало одного: стрелок. Ни на столе, ни в лотке, ни на полу, ни в жилете мёртвого, куда Хинрихс уже заглянул, их не было.

— Часы без стрелок, — сказал Хинрихс. — У человека, у которого их тридцать одна штука. Тут у него всё не как у людей.

— Тридцать?

— Тридцать одни. Я считал, пока ждал.

Бреннер медленно обошёл мастерскую. Хронометры, ходики, будильники, дорожные часы в кожаных футлярах. Все показывали одно и то же время с точностью до секунды: двадцать минут девятого. Все, кроме одних. В углу, у двери в кухню, стояли высокие часы в тёмном футляре, настенный регулятор с длинным маятником. Маятник висел неподвижно. Стрелки стояли на без восьми минут восемь.

— Эти остановились, — сказал Бреннер.

— Бывает. Люди умирают, часы останавливаются, красивая картина. Только это в романах. — Хинрихс почесал затылок шляпой. — Пружина кончилась или кто-то задел. У такого мастера, правда, не должна бы кончаться.

Бреннер ничего не ответил. Он смотрел на неподвижный маятник дольше, чем нужно, и запоминал, не зная ещё зачем.

— Что в ящиках?

— Квитанции, заказы, инструмент. И вот это, в верхнем левом. — Хинрихс осторожно, двумя пальцами за край, достал из ящика лист плотной бумаги и положил на верстак, поближе к лампе. — Лежало поверх всего. Сверху, понимаешь. Не спрятано. Как будто он хотел, чтобы нашли.

Лист был исписан чернилами, убористым ровным почерком человека, привыкшего к тонкой работе. Столбик фамилий, ни одной помарки. Ни адресов, ни дат, ни должностей, ни слова пояснения. Бреннер пересчитал: двадцать три.

Он пробежал список глазами. Фамилии как фамилии. Гамбург был ими полон: такие носили лавочники, судовладельцы, дантисты, ночные сторожа. Ни одна не показалась ему знакомой. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее ему казалось, что он смотрит на список людей, которых объединяет что-то одно, очень простое и очень неприятное, и что старик знал, что именно.

— Двадцать три человека, — сказал Хинрихс. — И ни слова о том, что их связывает.

— Значит, мы выясним.

— Угу. — Хинрихс помолчал. — Эрик. Ты бледный.

— Туман.

— Туман, — согласился Хинрихс без выражения.

Бреннер подошёл к верстаку ближе. Часы лежали под лампой, и крышка корпуса была откинута. На внутренней стороне, там, где мастера обычно ставят свой знак и номер, было нацарапано что-то иное, мелкой гравировкой, не работой завода, а работой человека, который когда-то заплатил за надпись отдельно. Бреннер наклонился над бархатом, не касаясь его.

«Josef — von Esther, 1921».

Он прочёл это один раз. Потом ещё раз. Потом выпрямился, очень медленно, как выпрямляются, когда боятся расплескать.

Тридцать часов шли в такт. Одни стояли. У окна на склоне белел пустой циферблат часовни, на котором никто не мог бы прочесть, который час.

Рука Бреннера опять легла на грудь, на левый внутренний карман. Там лежали вторые часы. Маленькие, серебряные, дамские. Остановившиеся много лет назад. И на их крышке, с обратной стороны, была выгравирована та же рука, та же дата и те же два имени, только в другом порядке.

«Esther — von Josef, 1921».

Они были парой. Он знал это, потому что одни часы двенадцать лет носил у сердца. А другие лежали сейчас на чёрном бархате, разобранные чужой рукой, в мастерской убитого, в доме, куда он ни разу не решился войти за все эти годы.

— Что-то нашёл? — спросил Хинрихс.

— Нет, — сказал Бреннер.

Это была первая ложь по этому делу. Ему предстояло сказать их ещё много.