Ставка Гилберта Вэнса

Первый раз Вэнс проиграл нам красиво. Второй раз он поступил умнее: он не стал играть.

Мы пересекли границу Техаса под вечер, когда небо над равниной стало цвета неспелого персика, и остановились на окраине городка Сабин-Мэрч, который состоял из одной заправки, одной церкви и одного огромного щита с надписью «Добро пожаловать. Ждали вас вчера». Пятый адрес в тетради значился так: «Элоиза Крэнстон, Сабин-Мэрч, Техас. Персиковый пирог, тёплый. Она не помнит, из-за чего тридцать лет не разговаривает с сестрой. Не торопить. Не оправдываться».

— Персики нужны хорошие, — сказала Мэгги, листая рецепт. — Не мягкие, не твёрдые, с таким запахом, чтобы жалко было резать. Муку из пшеницы грубого помола. Сливочное масло, которое видело корову.

— Корову видело всё масло, — сказал я.

— Не всё. Ты вспомни своё из «Хартли».

Я вспомнил и замолчал.

Мы закупали продукты в последнем городке перед границей, на оптовом рынке «Брюль и сыновья», где пахло гнилой картошкой и дезинфекцией. Хозяин, толстяк с красным лицом, который беспрестанно потел и улыбался, нашёл нам всё, что нужно: ящик персиков, мешок муки, кусок масла в бумаге.

— Для вашей тётки лучшее, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Скидка пятнадцать процентов. Что вы, что вы. Не благодарите.

Тогда мне это показалось странным. Я списал на южное гостеприимство.

Приготовлением занялась Мэгги. Она работала в Берте на стоянке у церкви, пока я бегал и искал, где купить свежий кофе для инспектора на случай, если тот снова нагрянет, и когда вернулся, фургон уже пах персиками. Но как-то не так.

Запах был тяжёлый. Сладкий до приторности и с чем-то кислым на дне, как у перебродившего компота. Мэгги стояла над противнем, нахмурившись.

— Что-то не то, — сказала она.

— Мне кажется, нормальный запах.

— Нет. Слушай. Я слушаю, и оно молчит. Не пустое, как у тебя тогда, а… неправильное. Как будто в нём что-то сидит.

— Мэгги, мы опаздываем, — сказал я. — Она ждёт к шести. У нас ещё двадцать минут. Просто подай.

— Рурк.

— Подай. Пожалуйста. Мы не можем тормозить ради каждого вздоха.

Не знаю, что на меня нашло. Усталость, наверное. Накануне ночью мне снова снилась страница с моим именем, и я проснулся в поту. Мэгги посмотрела на меня долгим взглядом. Потом очень медленно закрыла фольгой противень.

— Хорошо, — сказала она. — Но это твоё решение.

Дом Элоизы Крэнстон стоял в конце улицы: небольшой, кирпичный, с белыми занавесками и клумбой, где цветы стояли ровными рядами, как солдаты на параде. Хозяйка открыла дверь сама. Ей было шестьдесят восемь, она носила аккуратную причёску и строгое тёмное платье, а на лице у неё было такое выражение, будто она весь день ждала дурных вестей и теперь ей просто привезли подтверждение.

— Марго прислала? — сказала она. — Опять.

— Да, мэм.

— Вхожу в положение, но предупреждаю: я не люблю сюрпризов.

— Это не сюрприз, мэм, — сказала Мэгги. — Это пирог.

Элоиза посмотрела на противень, потом на нас. Повела плечом. Мы вошли. Она села за стол, строго и прямо, как за экзаменационный.

Мэгги положила на тарелку большой кусок. Золотистая корочка, пар, дрожащий над персиками. Красиво. Только вот запах…

— Горячий, — сказала Мэгги. — Не торопитесь.

Элоиза взяла вилку. Поднесла кусочек ко рту. Помедлила. Попробовала.

Лицо у неё изменилось мгновенно. Не так, как у Мерси или у Огюста. Не растроганно, не мягко. А резко, как будто она раскусила камешек.

— Что это? — спросила она.

— Персиковый пирог, — сказал я.

— Нет. — Она отодвинула тарелку. — Это не персиковый пирог. Это… — Она замолчала, подбирая слово. — Это горько.

— Горько?

— Да. Как будто в нём спрятана какая-то гадость. Я не знаю, что вы туда положили, молодой человек, но у меня такое чувство, будто я съела письмо, которое мне не следовало читать.

— Мэм, — начал я.

— Нет. — Она встала. Руки её дрожали. — Я тридцать лет не разговариваю с сестрой. Тридцать лет, мальчик. Я не помню, из-за чего. Я хотела вспомнить. Марго обещала. А вы принесли мне… это. Вы издеваетесь надо мной?

— Мэм, мы…

— Уходите, — сказала она. И в голосе её не было злости, только такая усталая обида, что мне захотелось провалиться сквозь пол. — Скажите Марго, что я ждала её с апреля. И что она, по крайней мере, могла бы приехать сама.

Мы вышли. Дверь за нами закрылась негромко, но так, что слышно было эхо.

Я остановился посреди тротуара.

— Это был не её вкус, — сказала Мэгги глухо. — Это была не еда Марго. Это была моя работа. И она не получилась.

— Почему не получилась?

— Потому что я не послушала себя. — Она посмотрела на меня. — Потому что ты торопил.

Я почувствовал, что краснею. Не от стыда. От злости, которая вылетела из какого-то очень тёмного места, о существовании которого я забыл.

— Ты же говоришь, что слышишь еду, — сказал я. — Что ты училась у неё шесть лет. Что ты умеешь то, чего не умею я. И что? Не услышала? Или не захотела? Может, тебе нравится, когда у меня не получается?

— Рурк…

— Ты всегда так делала. Ты всегда выигрывала, потому что мне подкладывала…

Я осёкся. Но слова уже вылетели.

— Пункт первый, — тихо сказала Мэгги.

— Мэгги, я не…

— «Никто не вспоминает конкурс». Мы подписали. Хэнк был свидетелем.

— Я просто хочу сказать…

— Я знаю, что ты хочешь сказать. — Она побледнела, и в глазах у неё стало что-то стеклянное. — Ты хочешь сказать, что я вру. Что я шесть лет скрывала от тебя правду и теперь ломаю твою жизнь. Хорошо. Я поняла.

— Я не хотел…

— Хотел. — Она подняла противень с недоеденным пирогом и аккуратно поставила его на капот. — Знаешь, чем плох человек, который не боится вкуса? Он не боится и правды. А ты у нас боишься. Ты скажешь любую гадость, лишь бы не смотреть на то, что делаешь сам.

Она пошла к фургону. Я шёл следом, как идиот, шесть шагов позади. Она вынула из кабины чемодан и холодильную сумку, сунула Дугласа поглубже в карман. Потом повернулась.

— Я возвращаюсь в Порт-Мэрион, — сказала она. — Или куда-нибудь ещё. Договор расторгнут по пункту четыре: «Если один хочет остановиться, второй объясняет, зачем ехать дальше». Ты не объяснил, Рурк. Ты обвинил.

— Подожди…

— Нет. — Она остановилась. — Просто больно. Я думала, что мы дошли до чего-то. Видимо, ошиблась.

Она ушла в сторону заправки, держа чемодан, с прямой спиной и горящими ушами. Через пятнадцать минут её подобрал грузовик с надписью «Скотоводческая ферма Бэйли», и я смотрел, как красные огни растворяются в сумерках.

Я остался один.

Берта стояла посреди парковки у церкви, холодная и тихая. Гаечный Ключ сидел на водительском сиденье и смотрел на меня одним глазом с выражением, которое я мог расшифровать только как «ну ты и осёл». В кузове на плите остывал противень с пирогом, который я, по глупости, не выбросил.

Я сел на подножку и обхватил голову руками. В голове бились три мысли, и ни одна из них не была умной.

Первая: я только что потерял единственного человека, который умеет готовить по этим рецептам.

Вторая: до зимы осталось сорок дней, и у меня больше нет повара.

Третья, самая тихая и самая противная: Мэгги была права.

Я не знаю, сколько просидел так. Может, час. В какой-то момент я встал, зашёл в фургон и от нечего делать взял противень, чтобы выбросить пирог. Запах ударил мне в нос, тот самый, тяжёлый и кислый. Я вдруг подумал: а откуда в персиках эта кислота? Мэгги выбирала их сама, и персики были хорошие. Я их видел.

Я пошарил в кузове. Ящик из-под персиков стоял в углу под столом. Деревянный, обычный, с наклейкой «Брюль и сыновья». Я вытащил его на свет. Под верхним слоем персиков лежал слой бумаги, а под ним… Я сунул руку глубже и вытащил персик.

Он был гнилой. Не сверху, а внутри, под нетронутой кожицей. Чёрная липкая сердцевина, пахнувшая кислотой. Я вытащил второй, третий. Нижние персики оказались испорчены специально: на кожице виднелись крошечные проколы. Кто-то пропитал их чем-то перед упаковкой.

Я перевернул ящик. На дне, под опилками, обнаружился картонный квадратик, из тех, что кладут между рядами для амортизации. Обычный, серый. Только на обороте мелкими синими буквами оттиснуто: «ХФ. Поставка № 4417-Д».

ХФ. Хартли Фудс.

Я опустился на пол.

— Он подкупил поставщика, — сказал я вслух. Голос звучал так, будто принадлежал кому-то, кого я не знал. — Он просто подкупил поставщика. И я набросился на Мэгги.

Гаечный Ключ мягко спрыгнул с сиденья, подошёл ко мне и ткнулся мордой в колено. Я погладил его. Он замурлыкал, но в этом мурлыканье было что-то сочувственно-презрительное.

Я достал телефон. На экране горело одно новое сообщение. Номер неизвестный, текст короткий: «Калеб, я слышал, у вас временные трудности с командой. Предложение остаётся в силе. Г. В.»

У меня свело зубы.

Я сидел на полу фургона, в полутьме, среди испорченных персиков, и впервые за очень долгое время мне было по-настоящему страшно. Не из-за Вэнса. Я понимал, что он будет делать подлости, потому что такие, как он, всегда их делают. Мне было страшно оттого, что я сам, своими руками, помог ему.

Я открыл тетрадь. На странице с рецептом персикового пирога чернила проступили свежие, неровные, как будто Марго писала в спешке.

«Милый. Когда рядом падает самый близкий, это не повод падать самому. Позвони Хэнку. Расскажи. Не прячься».

Я захлопнул тетрадь.

Позвонить Хэнку. Дура, а не тетрадь. Хэнк — механик, а у меня сломалось совсем не то, что чинят гаечным ключом.

Но номер я всё-таки набрал.