Спуск в тишину

Их было пятеро — три женщины и двое мужчин, все разного возраста, от совсем молодой девушки, едва вышедшей из подросткового возраста, до седовласого старика, чья осанка, несмотря на возраст, сохраняла достоинство человека, привыкшего, чтобы его слово имело вес. Они стояли неподвижно на границе возделанного поля, наблюдая за нашим приближением с выражениями, которые я затруднялась однозначно прочитать, — не враждебность, но и не откровенное радушие, скорее настороженная оценка, сходная с той, с какой опытный проводник оценивает незнакомый склон перед тем, как доверить ему собственный вес.

Хольк, шедший впереди объединённой группы, остановился на почтительном расстоянии, поднимая обе руки в универсальном жесте отсутствия угрозы, и заговорил медленно, отчётливо, на языке региона, которым владел куда свободнее любого из нас.

— Мы пришли издалека, — сказал он, — следуя по следам человека, который был здесь сто лет назад и решил защитить это место молчанием. Мы не ищем добычи. Мы ищем понимания.

Старик, стоявший чуть впереди остальных четверых, шагнул вперёд на пару шагов, изучая нашу объединённую, хотя явно разделённую на две группы процессию с той же тщательностью, с какой Хольк изучал бы незнакомый узел на верёвке.

— Две группы, — сказал он на удивление хорошем, хотя и архаично звучащем варианте того же языка, — пришедшие одним путём, но не одной целью, судя по расстоянию, которое вы держите друг от друга даже сейчас.

Я почувствовала, как под этим внимательным взглядом становится трудно скрыть даже мельчайшие детали наших истинных отношений с группой Мэддокса — конкуренция, временное перемирие, взаимное недоверие, смешанное с растущим уважением, всё это, судя по всему, читалось на поверхности достаточно ясно для человека, привыкшего оценивать намерения незнакомцев быстро и точно.

— Меня зовут Рен Вэлд, — сказала я, делая шаг вперёд рядом с Хольком, чувствуя необходимость говорить за себя лично, а не только через проводника. — Я картограф. Человек, чью карту я изучала, — Аренсон, — писал в своих последних записях, что дал слово защищать это место. Я пришла, чтобы понять, какое слово он дал и почему счёл его достаточно важным, чтобы пожертвовать ради него всей оставшейся жизнью.

Старик долго молчал, изучая моё лицо с той пристальностью, что заставила меня почувствовать себя полностью прозрачной, лишённой возможности скрыть даже малейшую нечестность в собственных мотивах.

— Аренсон, — повторил он наконец имя, будто пробуя его на вкус после долгих лет неупоминания вслух. — Помню это имя из рассказов моей собственной бабки, которая была совсем юной девушкой, когда он пришёл сюда впервые. Она говорила, что он был не похож на других чужаков, приходивших до и после него.

— Чем же он отличался? — спросила я, чувствуя, как сердце колотится быстрее не от физической усталости, а от близости к ответу, который искала последние несколько недель.

— Он спрашивал разрешения, — сказал старик просто. — Не требовал. Не пытался обмануть или обойти наши обычаи хитростью. Спрашивал — и когда получил отказ на свою первую просьбу остаться дольше запланированного, принял этот отказ без спора, хотя было очевидно, насколько сильно он хотел иного ответа.

Мэддокс, стоявший чуть позади меня, наконец заговорил, голос его звучал с непривычной для делового человека неуверенностью.

— Меня зовут Коул Мэддокс, — сказал он. — Моя бабушка была родом из ближайшего к хребту поселения по внешнюю сторону. Она рассказывала о долине, куда вход заказан тем, кто приходит с неправильными намерениями. Я пришёл узнать, правдива ли эта легенда — и если да, понять, что случилось с частью моей собственной семьи, которая, кажется, была связана с этим местом сложнее, чем я успел разобраться самостоятельно.

Старик перевёл взгляд с меня на Мэддокса и обратно, будто взвешивая нечто невидимое между нами — весы, значение которых оставались непонятными для нас самих, но, судя по всему, абсолютно ясными для него.

— Вы обе группы пришли не с пустыми руками, — сказал он наконец, — но и не с одинаковым грузом за плечами. Один ищет понимание ради самого понимания. Другой ищет понимание, чтобы разобраться в собственном наследии. Ни то, ни другое не является жадностью в том смысле, что мы боимся больше всего.

Он сделал паузу, оглядывая обе группы ещё раз, теперь чуть внимательнее задерживаясь на остальных участниках — Юне, Дэрине, Холька, Эйлене и двух носильщиках Мэддокса, — будто оценивая не только заявленные слова руководителей, но и молчаливое поведение каждого спутника как дополнительное свидетельство истинных намерений всей группы.

— Пройдёмте в поселение, — сказал он наконец, поворачиваясь и жестом приглашая нас следовать за собой. — Там продолжим разговор в более подходящем месте, чем открытое поле на исходе дня.

Поселение оказалось скромнее, чем предполагал издалека увиденный дым, — не более двух десятков построек, разбросанных вдоль русла речки с той же органичной естественностью, с какой сами дома сливались с окружающим ландшафтом при взгляде издалека. Люди, занятые повседневными делами — уходом за скотом, ремонтом инструментов, приготовлением пищи, — прерывали свои занятия при нашем прохождении, наблюдая с той же осторожной, но не откровенно враждебной сдержанностью, что демонстрировали встретившие нас пятеро.

Старик, представившийся по дороге просто как Хранитель — титул, а не личное имя, как он уточнил без дальнейших пояснений, — привёл нас к самому большому из строений поселения, приземистому дому с толстыми каменными стенами, явно предназначенному для собраний, а не для повседневного проживания одной семьи.

— Отдохните, — сказал он, указывая на подготовленные, судя по всему заранее, места у очага, где уже дымился котёл с чем-то горячим, источающим аромат трав и мяса, слишком аппетитный для наших изголодавшихся за недели скудного походного рациона желудков. — Разговор о том, что привело вас сюда, потребует больше времени, чем позволяют силы, истощённые долгим переходом. Утром, отдохнувшие, вы получите ответы, за которыми пришли.

Мы приняли предложенное гостеприимство с той благодарностью, что не требовала слов, — обе группы, всё ещё формально разделённые, но теперь объединённые общим изнеможением и общим облегчением от того, что первое, самое тревожное препятствие — прямая встреча с обитателями долины — оказалось преодолено без враждебности, которую каждый из нас втайне опасался встретить.

Позже той ночью, лёжа на непривычно мягком спальном месте после недель ночёвок на голой земле или тонких походных ковриках, я вытащила дневник Аренсона в последний раз перед сном и перечитала его последние уцелевшие строки при свете единственной масляной лампы, оставленной хозяевами дома.

«Они показали мне то, что осталось от предыдущей группы», — писал он, и теперь, оказавшись внутри той же долины, о которой он писал сто лет назад, я наконец почувствовала себя достаточно близко к разгадке, чтобы понять: ответ на вопрос, что именно случилось с той предыдущей группой, и почему сам Аренсон решил остаться здесь навсегда вместо возвращения к прежней жизни, ждал меня уже не в архивах или чердачных коробках за тысячи километров отсюда, а буквально за стенами дома, в котором я сейчас лежала, готовясь наконец узнать полную историю, которую он так тщательно оберегал от посторонних глаз.